своимъ авторитетомъ, потомучто д йствуетъ бездоказательно, ибо свистъ есть бездоказательный приговоръ, бездоказательное осужденiе. Кто мыслитъ и
разсуждаетъ, за того отв чаютъ его разсужденiя. Кто свиститъ, тотъ самъ
отв чаетъ за свой свистъ и подвергается опасности потерять свой свистящiй авторитетъ. Есть многiе, которые сильно боятся свиста можетъ-быть и за себя, но чаще за другихъ. Что касается до меня, то я, признаюсь, еще больше боялся
и боюсь за свистящихъ. Меня всегда беретъ страхъ при вид ихъ
необыкновенной см лости.
Возможно ли иногда такъ легкомысленно рисковать собою!
Но такъ всегда бываетъ; если ч мъ можно злоупотреблять, всегда найдутся злоупотребляющiе. Отыскивая причины этого злоупотребленiя, я,
кажется, достигъ н котораго св та истины въ этомъ д л . Свистящiе, мн
кажется, р шаются злоупотреблять этою громадною силою -- свистомъ,
только потому, что ув ренные въ громадности этой силы, придаютъ своему личному, фальшивому и потому безсильному свисту тоже огромное значенiе.
Не всякiй артиллерiйскiй подпоручикъ можетъ сд латься Наполеономъ. Они
безъ сомн нiя уб ждены, что въ рукахъ ихъ находится какая-то большая сила, т. е. что напечатавши свой свистъ, они много сделаютъ въ отношенiи къ освистанному предмету. Они опираются при этомъ на нашъ старинный предразсудокъ, по которому
Печатный каждый листъ быть кажется святымъ.
Какое странное заблужденiе! Конечно, въ обществ мало развитомъ, не привыкшемъ къ печати, сама печать, т. е. печатныя буквы, уже есть сила; но не
должно забывать, что въ развитомъ обществ печатныя буквы постепенно теряютъ свою силу и сила остается только за однимъ -- за мыслью. Какая
дикая мысль -- воображать, что печатный станокъ самъ по себ им етъ силу! Возможно ли думать, что достаточно обладать такимъ станкомъ, для того чтобы наносить другимъ радость и огорченiе, чтобы однихъ возвеличивать, а
другихъ губить? Если бы онъ давалъ каждому, его им ющему, такую силу, то
онъ былъ бы самымъ анархическимъ и гибельнымъ изобр тенiемъ. По счастiю, сила этого станка совершенно другая. Не много и не надолго вы
можете сд лать посредствомъ него съ другими, но зато вы все можете сд лать
съ собою. Вы можете погубить себя или возвеличить, но во всякомъ случа
посредствомъ этого драгоц ннаго станка вы можете обнаружить себя до
конца; можете напечатать и разослать по всему св ту и свой умъ, сколько его
у васъ есть, и всю свою глупость, со вс мъ ея безобразiемъ. И потомъ уже
н тъ спасенiя и н тъ покаянiя; топоромъ не вырубить того, чтó вы съ собой
сд лали.
Возвеличить же и погубить другихъ можетъ не вашъ станокъ, а только одно -- ваша мысль. Такъ должно быть, такъ бываетъ, и еще въ большей степени такъ будетъ впередъ.
Конечно однакоже, покам стъ будетъ то чтó будетъ; бываетъ на св т
много нехорошаго. Изъ того, чтó я сказалъ до сихъ поръ, легко вид ть, что такая полемика, какъ у насъ, можетъ существовать только при двухъ
условiяхъ: 1) при большомъ уваженiи печати въ публик и 2) при большомъ развитiи частныхъ авторитетовъ.
Гд н тъ авторитетовъ, тамъ нельзя злоупотреблять ими, и гд печатное не кажется святымъ, тамъ нельзя злоупотреблять печатью. Уваженiе къ печати
-- д ло давно изв стное; но что касается до силы частныхъ авторитетовъ, то ее
недурно описать подробн е. Совершенно ясно, что наша литература им етъ устройство въ высшей степени монополистское. Вся она сосредоточивается въ журналахъ; каждый журналъ есть большой монополистъ, страшный богачъ,
передъ которымъ отд льные писатели большею частью мелкiе торгаши.
Сл довательно давить и прит снять этихъ мелкихъ людей у насъ д ло бол е
возможное, ч мъ гд -нибудь. А чтò возможно, то отчасти и д лается.
Изв стно, что такое монополистское устройство наша литература получила по совершенно особеннымъ обстоятельствамъ. Припомните то время, когда
литература не могла им ть бол е трехъ или четырехъ журналовъ. Теперь это
монополистское устройство ослаб ло всл дствiе размноженiя журналовъ, и
разум ется, съ еще бóльшимъ увеличенiемъ числа ихъ, должно современемъ исчезнуть.
Но въ настоящее время журналъ съ авторитетомъ, все равно, фальшиво
или правильно прiобр тенъ этотъ авторитетъ -- есть большой хозяинъ въ
литератур . Съ монополiею неразлучны и вс злоупотребленiя монополiи. Журналы чувствуютъ свою власть и иногда пренаивно ее высказываютъ.
Недавно -- трудно пов рить! -- одинъ журналъ требовалъ отъ н котораго писателя, чтобы тотъ молчалъ, а не то грозилъ освистать его. Очевиднымъ
образомъ р чь совершенно нелитературная, то есть нечестная. Журналъ, если понимать его литературно, не можетъ грозить, не можетъ признавать себя разбойникомъ, который кого хочетъ, того обдеретъ. Журналъ долженъ
д йствовать справедливо. Онъ непрем нно долженъ освистать того, кого
нужно освистать; и никакъ не долженъ свистать тамъ, где не сл дуетъ.
Если же журналы грозятъ, если они явно пользуются силою монополiи, то
разум ется есть и т , кто боится этой грозы, есть такiе, которые страдаютъ отъ
этой монополiи. И д йствительно, то чтó не опасно для большихъ людей,
можетъ быть весьма больно для маленькихъ. Но да ут шатся эти страдальцы! Монополисты денежные наживаются злоупотребленiями; монополисты литературные отъ злоупотребленiй банкрутятся. Каждое несправедливое слово ложится не только на того, о комъ сказано, но и на того, кто сказалъ его. Каждая минута требуетъ отчета у монополистовъ, и если они такъ дурно употребляли свой капиталъ -- авторитетъ, то настанетъ время, когда у нихъ не будетъ ни копейки(1 ).
________
Какъ бы то ни было, но только одинъ изъ элементовъ нашей полемики
составляютъ жалобы на такъ называемыхъ свистуновъ, грустныя с тованiя на ихъ неуважительность и дерзость. Признаюсь вамъ, я никакъ не могу сочувствовать этому унылому настроенiю. Жалоба всегда есть причина
н которой слабости, н котораго упадка духа. А унынiе совс мъ нейдетъ къ
намъ, русскимъ людямъ. Мы, какъ изв стно всему св ту, народъ бодрый и
см лый. У насъ все можно, все нипочемъ. Мы -- гнемъ не паримъ, переломимъ не тужимъ.
И притомъ вс мъ намъ изв стно отъ н жнаго д тства, что плачемъ горю
не поможешь. Напрасно вы будете расточать благородн йшее негодованiе:
тутъ мало благородства и высокихъ чувствъ. Въ литератур требуется еще
н что другое; нужно д лать, нужно работать, а иначе -- горе только с тующимъ и плачущимъ!
Жалоба есть признанiе слабости, а слабость -- дурной сов тчикъ. Поэтому и люди жалующiеся въ нашей литератур нер дко приб гаютъ къ
неправильнымъ м рамъ. Они, наприм ръ, чтобы защититься отъ своихъ противниковъ, часто хватаются за авторитеты, ища спасенiя подъ ихъ же крыльями. Напрасныя старанiя! Авторитеты не помогутъ тому, кто самъ не
ум етъ д йствовать. Точно такъ недавно еще можно было подумать, что
н которые наши литераторы готовы подать просьбу въ Академiю Наукъ, и
умолять это многоученое собранiе разр шить ихъ недоум нiя. Но увы! если
бы Академiя Наукъ им ла силу точно разр шать вс вопросы, -- хорошо было
бы жить на св т ! Академiя Наукъ отлично ум етъ опред лять восхожденiе и
захожденiе небесныхъ св тилъ, но въ какое неописанное смущенiе она пришла
бы, если бы мы вздумали потребовать отъ нея -- опред лить движенiе св тилъ
литературныхъ! Н тъ, Академiя Наукъ намъ не поможетъ, если мы сами не
ум емъ справиться со своимъ д ломъ!
И такъ жалобы во всякомъ случа несправедливы. Если люди не ум ютъ
быть довольными въ литературномъ мiр , то спрашивается, гд же въ другой
сфер они могутъ ожидать счастья? Потомучто в дь литературный мiръ есть
лучшiй изо вс хъ мiровъ, какiе есть въ подсолнечной. Въ немъ вс явленiя
им ютъ наибол е правильный, законный и твердый ходъ. Въ немъ заслуги
никогда не теряются, а все дурное гибнетъ непрем нно. Въ немъ соблюдается тотъ утопическiй законъ, что всякому воздается по его способности и всякой
способности по д ламъ ея. Я разум ю зд сь конечно не деньги -- презр нный металлъ, но то, чтó должно быть дороже для литературы, то есть славу и
значенiе въ общемъ д л .
________
И такъ я становлюсь на сторону свистуновъ. Изв стно вс мъ, что мы
издавна были вопитываемы въ страх къ авторитетамъ, въ почтительности всевозможной. Мы привыкли думать:
Какъ можно см ть
Свое сужденiе им ть?
Н которые см лые люди показали намъ, какъ можно см ть, и вотъ мы
развязали себ языки. Чтò же тутъ дурного кром хорошаго? Вы не уважаете
разныхъ важныхъ писателей и д ятелей, не уважаете разные важные предметы: и прекрасно! не уважайте и высказывайте свое неуваженiе. Не
нужно намъ никакого фальшиваго, подд льнаго, вынужденнаго уваженiя!
Д ло уяснится само собою. Вы, наприм ръ, не уважаете какого-нибудь
великаго челов ка и отзываетесь о немъ дурно и непочтительно. Отчего же
н тъ? Не забывайте только, что въ этомъ ваша б да, а не б да того, о комъ вы
говорите. Потомучто в дь это еще вопросъ, нужно ли ему ваше почтенiе или
н тъ. Можетъ-быть онъ и безъ него обойдется. И въ самомъ д л , на кой оно ему прахъ?
Уваженiе лестно для челов ка отъ т хъ людей, которыхъ онъ самъ уважаетъ; всякiй ц нитъ выше всего мн нiе т хъ, кого онъ самъ высоко
ц нитъ. Этого мало, что вы сами на себя над ли судейскую мантiю: судьею
васъ все-таки не признàютъ до т хъ поръ, какъ вы не будете достойны этого званiя.
И такъ впередъ! Пусть вс высказываются, пусть вс говорятъ по м р
силъ и ум нья. Только такимъ образомъ мы научимся наконецъ, чтò значитъ
высказываться, и можетъ быть современемъ станемъ дорожить своимъ
мн нiемъ и не бросать его легкомысленно на в теръ.
Съ удовольствiемъ можно зам титъ, что въ настоящее время этотъ прогресъ весьма силенъ у насъ. Брань, голословное осужденiе, однимъ
словомъ свистъ, не заключающiй въ себ никакого разумнаго соображенiя,
уже потеряли много значенiя. Кто бы вы ни были, если вы чуть зам тны, вы
можете быть ув рены, что въ журналахъ васъ будутъ бранить. Будутъ ли хвалить -- за это вамъ никто не поручится. При такомъ положенiи, когда
свищутъ разомъ на вс хъ, отъ этого свисту никому ни тепло, ни холодно.
Но такъ и должно быть въ развитомъ обществ . Въ развитомъ обществ
пустыя слова не должны им ть никакого значенiя; общество т мъ лучше,
ч мъ больше и исключительно оно даетъ в съ мысли передъ словомъ, сужденiю передъ свистомъ.
И такъ мы учимся, мы совершенствуемся. Передъ нами открывается совершенно безоблачная, ясная перспектива. Иногда говорятъ, что наша критика и полемика роняетъ достойные авторитеты, топчетъ въ грязь великiя имена. Какiя страшныя и жалкiя опасенiя!
Невольно приходитъ мн въ голову по этому случаю одно имя,
единственное, которое я приведу въ прим ръ -- имя Пушкина. Когда я
произношу это дорогое имя, то передъ этою великою д йствительностью вся наша современная журналистика вдругъ принимаетъ совершенно
фантастическiй, мечтательный видъ, и мн кажется, что я попалъ въ царство
т ней. Для меня становится комическою дерзость т хъ, кто всуе произноситъ
это имя, не зам чая, сколько вредитъ онъ себ своими сужденiями, и не
понимая, что они не им ютъ никакого значенiя для Пушкина. Д ло, совершонное Пушкинымъ, представляется незыблемымъ памятникомъ:
Ни вихрь его, ни громъ не сломитъ быстротечный, И времени полетъ его не сокрушитъ.
Между т мъ нашлись же мечтатели, которые взялись за фантастическую работу -- какъ-нибудь покачнуть или сломить эту твердыню. Они почти
воображаютъ, что въ ихъ власти р шить судьбу Пушкина, и
добросов стн йшимъ образомъ принимаются ее р шать; а в дь совершенно ясно, что судьба его таинственно заключена въ немъ самомъ и ни отъ кого не
зависитъ. На Пушкина былъ направленъ въ наши дни и чист йшiй свистъ; но
какой же малов рный испугается за Пушкина? Напротивъ, кто скор е не испугается за свистуновъ?
Какъ безопасенъ отъ нашей полемики Пушкинъ, такъ безопасно и все чтò
им етъ д йствительную, а не фальшивую ц ну. Наша критика и полемика въ