Пушкин <...> в ноябре 1836 года читал у него (поэта переводчика Э. И. Губера. -- А. Д.) свою «Русалку» вполне. На этом чтении присутствовал Дмитрий Павлович Зуев, ныне маститый старец, в то время еще отрок, преисполненный поклонения гению великого поэта, творениями которого и доселе услаждаются дни его. Д. П. Зуев одарен чудесною памятью, которая в молодые лета его отпечатлевала в себе целые страницы прослушанного или прочитанного. По возвращению от Губера он записал для себя последние сцены «Русалки», наиболее поразившие его и навсегда врезавшиеся в его воспоминание (цит. по: Суворин 1900: 41]).
В периодической печати вокруг подлинности «Окончания» разгорелся ожесточенный спор, а окончательно разоблачил Д. П. Зуева его родственник, опубликовавший в газете «Новое время» (1900, № 8593, 29 янв.) письмо о том, что Зуев в течение многих лет сочинял продолжение «Русалки» и, опасаясь разоблачения, решился обнародовать свое творение только после смерти старшего брата Петра Павловича, который действительно в юности встречался с Пушкиным у Э. И. Губера.
Еще к одному типу относятся фальсификации, подспудная цель которых -- дискредитировать Пушкина в глазах властей и общественности. Такими были политические фальсификации, связанные с распространением под именем Пушкина произведений антиправительственного содержания. Правда и то, что до восстания декабристов некоторые подлинные пушкинские стихотворения тоже ходили по рукам и переписывались из одной заветной тетради в другую. Во время суда над декабристами, осознавая влияние поэзии Пушкина на развитие мятежных настроений целого поколения молодых людей, члены комиссии пытались привлечь поэта к следствию. Хорошо осведомленный в вопросах следствия В. А. Жуковский писал Пушкину: «Ты ни в чем не замешан -- это правда. Но в бумагах каждого из действовавших находятся стихи твои. Это худой способ подружиться с правительством» [Пушкин 1937-1949 (13): 271].
На самом же деле вместе со стихами Пушкина («Ода Вольность», «Деревня», «Кинжал») переписывались и распространялись по всей России антиправительственные басни Д. В. Давыдова («Голова и ноги» и «Река и зеркало»), спроецированные на польские события и приписанные Пушкину с легкой руки профессора-демократа Иоахима Лелевеля, который на празднике польских эмигрантов в Брюсселе произнес речь, посвященную годовщине свержения Николая с польского престола [Лернер 1905: 620-623]. Под именем Пушкина распространялось стихотворение «Мой Аполлон! Негодованье», бывшее отрывком из «Негодования» П. А. Вяземского П. А. Бестужев на следствии показал: «Мысли свободные заронились во мне уже по выходе из корпуса, около 1822 года, от чтения различных рукописей, каковы: “Ода на свободу”, “Деревня,” “Мой Аполлон”, разные «Послания» и проч<ие>, за которые пострадал знаменитый (в других родах) поэт наш А. Пушкин» [Щеголев 1987b: 311]., и стихотворение неустановленного автора «Ответ масонов» («Изгнанье их не утвердит короны...») -- политический отклик на распоряжение правительства о закрытии масонских лож в 1822 г. [Ромм 1985: 220-221]. После казни декабристов появилось и стало ходить по рукам стихотворение «Мысль о свободе» («Взойдет ли, наконец, друзья.»), насыщенное парафразами из вольнолюбивой поэзии Пушкина («Оде Вольность», «Деревне», «К Чаадаеву») [Рейсер 1988: 624]. Следствие быстро установило настоящего автора этих стихов. Им оказался юнкер Иркутского гусарского полка Василий Яковлевич Зубов, «по высочайшему повелению» посаженный затем в дом умалишенных в Москве [Ганцова-Берникова 1926]. И тем не менее генерал-полицмейстер 1-й армии И. Н. Скобелев, стихов этих, обратим внимание, не читавший, писал в «доносе» от 17 января 1824 г.:
Не лучше бы было оному Пушкину, который изрядные свои дарования употреблял в явное зло, запретить издавать развратные стихотворения <.. .> Я не имею у себя стихов сказанного вертопраха, которые повсюду ходят под именем: «Мысль о свободе». Но, судя по выражениям, ко мне дошедшим (также повсюду читающимся), они должны быть весьма дерзки <...>. Если б сочинитель вредных пасквилей (Пушкин) немедленно, в награду лишился нескольких клочков шкуры -- было бы лучше [Петров 1871: 670, 673].
Из воспоминаний Ф. Н. Глинки известно, что вызванный весной 1820 г. к петербургскому генерал-губернатору графу М. А. Милорадовичу для допроса Пушкин исписал «целую тетрадь» всем, что было сочинено им и что разошлось под его именем. Тетрадь эту Милорадович передал царю [Григоренко 1974: 207]. Дальнейшая ее судьба неизвестна. В «Воображаемом разговоре с Александром I» поэт подтвердил свою непричастность ко многим бесцензурным стихотворениям:
Ваше Величество, вспомните, что всякое слово вольное, всякое сочинение противузаконное приписывают мне так, как всякие остроумные вымыслы к<нязю> Ц<ицианову>. От дурных стихов не отказываюсь, надеясь на добрую славу своего имени, а от хороших, признаюсь, и силы нет отказываться. Слабость непозволительная [Пушкин 1937-1949 (11): 23].
Аналогичную мысль Пушкин высказывал в письме к Вяземскому от 10 июля 1826 г.: «Все возмутительные рукописи ходили под моим именем, как все похабные ходят под именем Баркова» [Там же (13): 286].
А в 1826 г. появляется и откровенная фальсификация строф элегии «Андрей Шенье», к которым студент по имени А. Ф. Леопольдов, бывший по совместительству тайным агентом, приписал заголовок: «На 14 декабря» и стал распространять как антиправительственное произведение. Следствием жандармской провокации стал громкий политический процесс «О стихах на 14-е декабря, находившихся у студента Леопольдова и прикосновенных к сему делу 14 класса Коноплеве и штабс-капитане Алексееве», детально освещенный в пушкиноведческой литературе. Сам Пушкин несколько раз вынужден был давать показания и объяснять происхождение крамольных стихов [Эйдельман 1979: 327-335; Демиховская, Демиховский 1963: 87].
К аналогичному типу фальсификаций, порой преследовавших цель дискредитировать Пушкина, но не столько перед властями, сколько в глазах близких ему людей, следует отнести и распространение под его именем произведений эротического содержания. Наиболее выразительный тому пример -- стихотворное послание «Первая ночь» (другое название -- «Послание (письмо) к другу»), которое стало активно ходить по рукам после женитьбы поэта, со второй половины 1831 г. Ему предшествовали строфы, о которых уже 23 февраля 1831 г. А. Я. Булгаков написал брату:
На Пушкина всклепали уже какие-то стишки на женитьбу; полагаю, что не мог он их написать, неделю после венца; не помню их твердо, но вот a peu pres смысл:
Хочешь быть учтив -- поклонись,
Хочешь поднять -- нагнись,
Хочешь быть в раю -- молись Хочешь быть в аду -- женись!
[Булгаков 1902: 54] Об этих же стихах сообщал некий Д. Протасьев из университетского Благородного пансиона в письме к своим друзьям (Щукинский сборник. Вып. 7. 1907. С. 512).
Позднее получило распространение «Послание к другу» с описанием первой брачной ночи, также приписанное поэту. Сохранилось довольно много прижизненных списков этого стихотворения, которые продолжали распространяться по Петербургу в течение нескольких лет См., например: РО ИРЛИ. Ф. 244. Оп. 8. №> 13. Л. 3 об.-6, №> 33. Л. 331-332 об., Оп. 15. № 33, 37.. Все они подписаны именем Пушкина. По словам В. Т Плаксина, Пушкин «так был возмущен, что без шапки прибегает из дому к своему приятелю ... Тормасову и в страшном негодовании говорит ему: “Ты читал эту мерзость?. Догадываюсь, что это шутки подлеца Булгарина”» [Черейский 1988: 442].
Поэт неоднократно пытался откреститься от приписываемых ему «скверных» стихов. Сохранился черновой набросок, который он предполагал ввести в текст автобиографического «Отрывка», в котором говорилось о печальной участи поэта («Не смотря на великие преимущества, коими пользуются стихотворцы.»). В этом наброске Пушкин писал:
Но главною неприятностию почитал мой приятель приписывание множества чужих сочинений, как-то: <.> стихи на брак, достойные пера Ивана Семеновича Баркова, начитавшегося Ламартина. Беспристрастные наши журналисты, которые обыкновенно не умеют отличить стихов Нахимова от стихов Баркова, укоряли его в безнравственности, отдавая полную справедливость их поэтическому достоинству и остроте [Пушкин 1937-1949 (8/2): 961].
О том, что Пушкин просил своего отца «оповестить всех и каждого, что воспевать “Первую ночь” никогда и не думал», свидетельствовал и его зять, Л. Н. Павлищев [1890: 150-151]. С опровержением авторства Пушкина в печати выступил и Гоголь:
Под именем Пушкина рассеивалось множество самых нелепых стихов. Это обыкновенная участь таланта, пользующегося сильной известностью. Это вначале смешит, но после бывает досадно, когда, наконец, выходишь из молодости и видишь эти глупости непрекра- щающимися. Таким образом, начали наконец Пушкину приписывать: «Лекарство от холеры», «Первую ночь» и тому подобные [Гоголь 1937-1952 (8): 51].
Вскоре после гибели Пушкина разбиравший его архив В. А. Жуковский намеревался проинформировать шефа жандармов А. Х. Бенкендорфа в письме от февраля -- марта 1837 г.:
Множество пиес самых предосудительных, в которых нет ничего похожего на слог Пушкина (как, например, отвратительная пиеса, в которой описывается его первая ночь), ходило под именем Пушкина; литературные враги низкого класса не дремали, и многие из них чернили его доносами... [Щеголев 1987a: 208].
Тщательно обдумывая каждую фразу своего письма, В. А. Жуковский рассудил, что даже упоминание о «Первой ночи» нанесет вред памяти Пушкина, и исключил его из окончательного текста.
И все же традиция приписывания этого текста Пушкину сохранялась еще долго. Н. А. Добролюбов приводил «письмо “О первой ночи после свадьбы”» как свидетельство того, что Пушкин «любил посмеяться и подшутить над многим» [Добролюбов 1961: 119]. Под именем Пушкина опубликовал его Н. П. Огарев [1861: 72-76], и его атрибуция была повторена в женевском издании «эротических поэм» Пушкина [1896] На одном из экземпляров данной книги оставил помету М. А. Цявловский: «Едва ли Пушкин, но с его именем ходила еще при жизни. Возможно, что Полежаев» [Пушкин 2002: 302]. О том, что автором пасквиля мог быть А. И. Полежаев, см. предисловие Н. В. Гер- беля к берлинскому изданию стихотворений Пушкина [Пушкин 1861: ix], а также работы Е. А. Боброва [1907: 451-452] и Н. О. Лернера [1935: 181-182].. В дальнейшем в качестве возможного автора стихотворения наряду с Полежаевым был назван А. И. Подо- линский Версия, связанная с авторством Подолинского, была впервые выдвинута Б. Ф. Егоровым [Добролюбов 1961: 584] и поддержана Н. Л. Васильевым [1998]. Об истории «Первой ночи» см. подробнее: [Дубровский 2008]..
Еще один вид подделок -- фальсификации, суть которых заключается в использовании популярного имени ради достижения одновременно и славы, и наживы. Этот «пиратский» процесс, связанный с коммерциализацией литературы и журналистики, начинается еще при жизни поэта, когда предприимчивые издатели нередко выдавали перепечатанные из журналов, альманахов и песенников произведения других авторов за творения Пушкина. Именно этот последний казус существенно осложняет в дальнейшем работу редакторов собраний сочинений поэта.
Разительным примером того, как в один тугой узел сплетаются потребность в полноте пушкинского собрания сочинений и коммерческая фальсификация, проистекающая во многом из-за отсутствия авторского права в России, служит история тетради Белинского -- Краевского, которую мы позволили себе более подробно рассмотреть во второй части нашей статьи.
Три псевдопушкинских стихотворения в тетради
А. А. Краевского -- В. Г. Белинского: механизм невольной мистификации
История рукописной тетради, известной в пушкиноведении как тетрадь А. А. Краевского -- В. Г. Белинского, имеет непосредственное отношение к посмертному собранию сочинений А. С. Пушкина, издававшемуся поначалу опекой, учрежденной над детьми и имуществом покойного поэта. Как известно, первые восемь томов, вышедшие в 1838 г., включали произведения, напечатанные при его жизни. Три дополнительных тома неопубликованных произведений вышли в свет в 1841 г. благодаря частным издателям: Смирди- ну, Глазунову, Заикину и Кувшинникову, которым опека в феврале 1840 г. продала право на издание. Осуществленное В. Ф. Одоевским, В. А. Жуковским, П. А. Плетневым, П. А. Вяземским и др. посмертное издание подверглось критике: отмечались типографские погрешности (плохая бумага и некрасивый шрифт), редакционные опечатки, искаженный смысл стихов и т. д. Но основные претензии (по крайней мере, у Белинского) предъявлялись к неполноте издания.
В самом начале 1840-х годов издатель (с 1839 г.) «Отечественных записок» А. А. Краевский, в свое время принимавший участие в разборке рукописей и библиотеки Пушкина, начал предварительную работу по подготовке последующего собрания сочинений поэта. Он предложил своим сотрудникам поискать в старых журналах и альманахах произведения, не вошедшие в посмертное издание. Найденные тексты предполагалось печатать в «Отечественных записках», дабы, как писал Белинский, «будущий издатель знал, где взять все остальное, принадлежащее Пушкину и вместе собранное» [Белинский 1953-- 1959 (5): 264]. С этой целью в редакции была заведена тетрадь in folio в желтой бумажной обложке, сшитая из нескольких тетрадей, на первой странице которой неизвестным почерком было сделано заглавие: «Выписки Сочинений Пушкина, в полном собрании не помещенных» Описание тетради А. А. Краевского -- В. Г. Белинского из Пушкинского фонда РО ИРЛИ (Ф. 244. Оп. 8. № 25) см. в [Мордовченко 1937; Пушкин 2004: 420-421].. Далее тем же почерком был переписан ряд стихотворений Пушкина, не вошедших в посмертное издание.
Тетрадь заполнялась (судя по почерку и цвету чернил) разными сотрудниками. Всего было заполнено 23 листа. Рукою В. Г. Белинского были внесены в тетрадь стихотворения Пушкина на страницах 39-44. Среди них была эпитафия «На смерть князя М. Л. Кутузова-Смоленского» («Отечество в слезах познало весть ужасну...»), найденная Белинским в журнале «Вестник Европы» за 1813 г. (№ 11-12. С. 188), где она была напечатана с подписью «А. Пушкин». О ней же он упомянул в статье третьей «Сочинения Александра Пушкина» как о первой публикации «маленького стихотвореньица Пушкина», приведя в статье четвертой полностью его текст [Белинский 1953-1959 (7): 264-265, 272-273] «Впервые, -- сколько помним мы, -- появилось стихотворение Пушкина в “Вестнике Европы” 1813 г. Он написал его (когда ему не было и четырнадцати лет от роду) при получении известия о смерти Кутузова. Стихотворение это не попало в собрание сочинений Пушкина, а потому, для редкости, мы и выписываем его здесь: