Такая музыкальная наполненность впервые встречается именно в "Записках охотника" и сохраняется у Тургенева в дальнейшем. Можно согласиться с Г.Л. Ачкасовой, отмечавшей важность этого компонента в более позднем творчестве писателя: "...его герои слушают музыку, говорят о музыке, музицируют сами. Есть такие <произведения>, в которых музыка становится реально действующим персонажем, способным преображать, пусть ненадолго, действительность" [Ачкасова: 354].
Функции музыкально-вокального кода в "Записках" достаточно многообразны. Возможно, самая очевидная из них - быть средством маркировки персонажей по социальному и культурному признаку. Так, скажем, действующие лица благородного происхождения слушают или воспроизводят возвышенную музыку (хотя встречаются исключения, как в случае с дворянином Чертопхановым, который с восторгом внимает цыганским напевам своей возлюбленной Маши, или помещиком Радиловым, обожающим плясовые мелодии), народные же песни - исключительная прерогатива представителей социальных низов.
Именно музыка нередко становится одним из способов тех или иных характеристик, а в некоторых случаях прямых оценок персонажей, причем те из них, которые представляют социальные верхи, как правило, демонстрируют явно не лучшие личностные качества. Можно вспомнить, к примеру, напевающего какой-то французский романс рафинированного садиста Аркадия Павлыча Пеночкина из рассказа "Бурмистр". Особенно показателен в этом смысле рассказ "Татьяна Борисовна и ее племянник". Последний из упомянутых в названии персонажей часто занимает себя музицированием, но в очень своеобразном, карикатурном варианте:
"Сядет, бывало, за фортопьяны (у Татьяны Борисовны и фортопьяны водились) и начнет одним пальцем отыскивать "Тройку удалую"; аккорды берет, стучит по клавишам; по целым часам мучительно завывает романсы Варламова: "У-единенная сосна" или "Нет, доктор, нет, не приходи", а у самого глаза заплыли жиром и щеки лоснятся, как барабан... А то вдруг грянет: "Уймитесь, волнения страсти". Татьяна Борисовна так и вздрогнет. <.>
"Я стра-ажду, я стра-ажду", - завыл в соседней комнате племянник.
-- Полно тебе, Андрюша.
"Душа изнывает в разлу-уке", - продолжал неугомонный певец" (194-195).
Уничижительно оценивается еще один исполнитель, "некий дюжий парень с гитарой" (вероятнее всего, из господской дворни) в рассказе "Контора". Явно пытаясь придать себе в восприятии слушателей более высокий статус, он напевает известный романс "Я в пустыню удаляюсь" в претенциозной, пошло-лакейской манере:
"Э - я фа пустыню удаляюсь
Ата прекарасаных седешенеха мест." (141).
Человек, воспроизводящий народные мелодии и напевы, напротив, никогда не изображается в негативном аспекте. Такая музыка становится средством выражения подлинных эмоций, иногда страстей, вообще какого-то значимого психологического состояния персонажа, наконец, того, что можно определить как "национальный дух".
Кроме того, музыкальный код внутри цикла складывается в некий относительно самостоятельный сюжет с явно продуманной композицией. Точкой отсчета становится дуэт Хоря и Калиныча из одноименного очерка, которые в сопровождении балалайки поют печальную "Доля ты моя, доля!", а завершается этот ряд минорно-просветленной "Во лузях", исполняемой едва ли не в последние часы жизни умирающей Лукерьей из рассказа "Живые мощи".
Внутри этой сюжетной линии представлено сложное чередование музыки, объективно принадлежащей к высокой культуре, и контрастных по звучанию веселых народных песен, плясовых вроде "Как у наших у ворот", "Ай, жги, говори" и тех, которые можно собирательно характеризовать как "переливчатый, однообразный, безнадежно-скорбный напев" (106). Своеобразным апофеозом, где сходятся обе версии музыкального фольклора, безусловно, становится рассказ "Певцы" с коллизией состязания двух исполнителей. Здесь единственный раз во всем цикле с максимальной полнотой представлено описание звучащих мелодий. Тургенев воссоздает здесь своеобразный "экфрасис", пытаясь материализовать в слове особенности звучания голосов и эмоциональное содержание пения рядчика и Якова Турка:
"..рядчик выступил вперед, закрыл до половины глаза и запел высочайшим фальцетом. Голос у него был довольно приятный и сладкий, хотя несколько сиплый; он играл и вилял этим голосом, как юлою, беспрестанно заливался и переливался сверху вниз и беспрестанно возвращался к верхним нотам." (219).
И далее:
"Яков открыл свое лицо - оно было бледно, как у мертвого; глаза едва мерцали сквозь опущенные ресницы. Он глубоко вздохнул и запел. Первый звук его голоса был слаб и неровен и, казалось, не выходил из его груди, но принесся откуда-то издалека, словно залетел случайно в комнату. <.> За этим первым звуком последовал другой, более твердый и протяжный, но все еще видимо дрожащий, как струна, когда, внезапно прозвенев под сильным пальцем, она колеблется последним, быстро замирающим колебаньем, за вторым - третий, и, понемногу разгорячаясь и расширяясь, полилась заунывная песня" (221-222).
В данном случае не менее важна и столь же подробно воспроизведенная реакция слушателей, которая включает целый набор на первый взгляд взаимоисключающих эмоций - от экстатического восторга по поводу исполненной рядчиком плясовой мелодии до глубочайшего потрясения, внешне выраженного слезами и даже рыданиями. Причина такого восприятия пения, одержавшего победу в состязании Якова, определена рассказчиком вполне внятно: "Русская правдивая, горячая душа звучала и дышала в нем и так и хватала вас за сердце, хватала за его русские струны" (222).
Наконец, нельзя обойти вниманием еще одну группу звуков, составляющих фоносферу "Записок охотника", которая включает в себя звуки странные, таинственные, трудно или вообще необъяснимые с рациональной точки зрения, в отдельных случаях почти мистические, по крайней мере, в повествовательной препозиции. Этот ряд наиболее заметно представлен в рассказах "Бежин луг", "Живые мощи" и "Стучит".
Так, например, в первом из упомянутых текстов один из крестьянских мальчиков рассказывает у ночного костра историю о том, как проходя мимо "бучила" услышал оттуда непонятный жалостливый голос, который страшно его напугал. Несколько позже все действующие лица, включая рассказчика, улавливают "странный, резкий, болезненный крик" над рекой. Показательно, что определить его источник не может в данной ситуации, казалось бы, опытный рассказчик-охотник - распознает же в этом крике голос цапли мальчик Павлуша.
Вообще в "Бежином луге" количество звуков, не опознаваемых, по крайней мере, в момент их восприятия, отличается изощренным разнообразием. В некоторых случаях они получают постповествовательное объяснение, но далеко не всегда. К таким относится, например, "протяжный, звенящий, почти стенящий звук, один из тех непонятных ночных звуков, которые возникают иногда среди глубокой тишины, поднимаются, стоят в воздухе и медленно разносятся, наконец, как бы замирая" (95).
Аудиообозначения в рассказе "Стучит", где звук бубенцов и стук колес неотвратимо преследующей рассказчика и его возницу на пустынной ночной дороге разбойничьей тройки, можно оценить как почти символический маркер внушающей ужас субстанции бытия, чреватого внезапными, гибельными поворотами судьбы. И, напротив, совершенно иной смысл несет упоминание о колокольном звоне, идущем "как бы сверху", который слышит в день своей кончины праведница Лукерья из рассказа "Живые мощи", причем попытка рациональной характеристики источника раздающихся звуков почти сразу нейтрализуется, поскольку рассказчик сообщает о том, что до церкви было не менее пяти верст и день был будничный.
Подводя итог можно констатировать, что звуковой код в "Записках охотника" составляет важную и насыщенную смыслами часть общей картины мира. Разумеется, он не реализуется изолированно, входит в сложное, "синэстетическое" (по терминологии В.Н. Топорова) [Топоров: 53] единство национального космоса, каким его видит и воссоздает Тургенев. Освоенные в цикле принципы организации архитектоники художественного мира будут использованы в более поздних по времени создания прозаических опытах писателя.
Примечания
1 Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: в 30 т. М.: Наука, 1979. Т. 3: Сочинения. С. 19. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте статьи с указанием страницы в круглых скобках.
Список литературы
1. Ачкасова Г.Л. Диалог искусств как способ раскрытия художественной индивидуальности писателя: союз слова и музыки в творчестве И.С. Тургенева // Ученые записки Российского государственного социального университета. - 2011. - № 6. - С. 353-357.
2. Беляева И.А. Система жанров в творчестве И.С. Тургенева. - М.: МГПУ, 2005. - 252 с.
3. Бурштинская Е.А. Цвет как аспект литературного портрета в художественной прозе И.С. Тургенева: автореф. дис. ... канд. филол. наук. - Череповец, 2000. - 18 с.
4. Быкова О.С. Народные песни в "Записках охотника" и повести "Затишье" И.С. Тургенева // Русская речь. - 2018. - № 1. - С. 107-114.
5. Гареева Л.Н. Функции пейзажа в романах И.С. Тургенева "Дворянское гнездо" и "Накануне" // Вестник ВГУ Серия: Филология. Журналистика. - Воронеж, 2012. - № 1. - С. 33-39.
6. Зыховская Н.Л. Запах как принцип "художественного досье" в прозе Тургенева // Путь науки. - Волгоград, 2014. - № 6. - С. 63-65.
7. Зыховская Н.Л. Ольфакторий русской прозы XIX века: дис. ... д-ра филол. наук. - Екатеринбург, 2016. - 518 с.
8. Кошелев B. А. Эффект охотника в русской словесности середины XIX века // И.С. Тургенев. Новые исследования и материалы. - М.; СПб.: Альянс-Архео, 2009. - С. 95-111.
9. Кривонос В.Ш. Мотив стука в поэтике И.С. Тургенева // Известия Академии наук. Серия литературы и языка. - 2000. - Т. 59. - № 5. - С. 32-37.
10. Кузнецова Е. Своеобразие авторской позиции в цикле очерков И.С. Тургенева "Записки охотника" // Исследователь / Researcher. - М.: МПГУ 2013. - № 3--4. - С. 296-314.
11. Логутова Н.В. Поэтика пространства и времени романов И.С. Тургенева: дис. ... канд. филол. наук. - Кострома, 2002. - 201 с.
12. Макарова Е.В. Художественное пространство в книге рассказов "Записки охотника" И.С. Тургенева // Вестник Костромского государственного университета им. Н.А. Некрасова. - 2011. - Т. 17. - № 3 - С. 179-182.
13. Петерс А. Роль и функции русской народно-лирической песни в "Записках охотника" И.С. Тургенева // Документальное и художественное в литературном произведении: межвуз. сб. науч. тр. - Иваново, 1994. - С. 18-25.
14. Плесканюк Т.Н. Номинация цвета в описаниях природы И.С. Тургенева // Филологический аспект: международный научно-практический журнал. - 2015. - № 3 [Электронный ресурс]. - URL: http://scipress.ru/ philology/artides/nominatsiya-tsveta-v-opisaniyakh-prirody-is-turgeneva. html (02.07.2018).
15. Плесканюк Т.Н. Звук и цвет в пейзажах И.С. Тургенева // Слово, высказывание, текст. Сб. науч. тр. I Международной научно-практической конференции. Нижегородский институт управления РАНХиГС. - Нижний Новгород, 2015. - С. 53-56.
16. Рогачева Н.А., Хуэйсинь Цзи. Язык запаха в повести И.С. Тургенева "Вешние воды" // Вестник Тюменского государственного университета. Гуманитарные исследования. Humanitates. - 2017. - Т. 3. - № 3. - С. 80-93.
17. Толоконникова И.В. Творческий путь И.С. Тургенева. - М.: МГУ, 2017. - 84 с.
18. Топоров В.Н. Странный Тургенев (Четыре главы). - М.: РГГУ, 1998. - 192 с.
19. Турбанов И.С. Поэтика видения в творчестве И. Тургенева // Эволюция форм художественного сознания в русской литературе (опыты феноменологического анализа): сб. науч. тр. - Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2001. - С. 198-232.
20. Фуникова С.В. Проблема полижанровости в "Записках охотника" И.С. Тургенева // Филологические науки. Вопросы теории и практики. - 2015. - № 3 (45). - Ч. III. - С. 176-179.
21. References
22. Achkasova G. L. Dialogue of Arts as a Means of Conveying Author's Artistic Individuality: Union of Words and Music in the Works by I. S. Turgenev. In: Uchenye zapiski Rossiyskogo gosudarstvennogo social'nogo universiteta [Scientific Notes of the Russian State Social University], 2011, no. 6, pp. 353 - 357. (In Russ.)
23. Belyaeva I. A. Sistema zhanrov v tvorchestve I. S. Turgeneva [The System of Genres in the Works of I. S. Turgenev]. Moscow, Moscow City University Publ., 2005. 252 p. (In Russ.)
24. Burshtinskaya E. A. Tsvet kak aspekt literaturnogoportreta v khudozhestvennoy proze I. S. Turgeneva: avtoref. dis. ... kand. filol. nauk [Color as an Aspect of the Literary Portrait in I. S. Turgenev's Prose. PhD. philol. sci. diss. abstract]. Cherepovets, 2000. 18 p. (In Russ.)
25. Bykova O. S. Folk Songs in "The Hunting Sketches" and in the Short Novel "The Lull" by I. S. Turgenev. In: Russkaya reck'. Moscow, Nauka Publ., 2018, no. 1, pp. 107-114. (In Russ.)
26. Gareeva L. N. Functions of the Landscape in the Novels of I. S. Turgenev "Home of the Gentry" and "On the Eve". In: Vestnik Voronezkskogo gosudarstvennogo universiteta. Seriya: Filologiya. Zkurnalistika [Proceedings of Voronezh State University. Series: Philology. Journalism]. Voronezh, 2012, no. 1, pp. 33-39. (In Russ.)
27. Zykhovskaya N. L. The Smell as the Principle of "Artistic Dossier" Prose of Turgenev. In: Put' nauki [The Way of Science]. Volgograd, 2014, no. 6, pp. 63-65. (In Russ.)
28. Zykhovskaya N. L. Olfaktoriy russkoy prozy XIX veka: dis.... d-ra filol. nauk [Olfactory Tradition in the Russian Prose of the 19tk Century. PkD. pkilol. sci. diss.]. Yekaterinburg, 2016. 518 p. (In Russ.)
29. Koshelev V. A. The Effect of a Hunter in the Russian Literature of the Middle of the 19th Century. In: I. S. Turgenev. Novye issledovaniya i materialy [I. S. Turgenev. New Research and Materials]. Moscow, St. Petersburg, Al'yans- Arkheo Publ., 2009, pp. 95-111. (In Russ.)
30. Krivonos V. Sh. The Motif of Knocking in the Poetics of I. S. Turgenev. In: Izvestiya Rossiyskoy Akademii nauk. Seriya literatury iyazyka [The Bulletin of the Russian Academy of Sciences: Studies in Literature and Language], 2000, vol. 59, no. 5, pp. 32-37. (In Russ.)
31. Kuznetsova E. The Originality of the Author's Attitude in the Cycle of Essays by I. S. Turgenev "The Hunting Sketches". In: Issledovatel' [Researcher]. Moscow, Moscow State Pedagogical University Publ., 2013, no. 3-4, pp. 296-314. (In Russ.)