Тенденциозный дуализм авторского видения
(глава «Поп» в контексте поэмы Н.А. Некрасова
«Кому на Руси жить хорошо»)
О.В. Богданова
С.М. Некрасов
В статье анализируется поэма Н.А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» и в частности одна из первых ее глав - «Поп». В работе делается попытка взглянуть на хрестоматийный текст русского классика с новых, современных позиций и задуматься над вопросом о том, насколько поэма - «эпос народной жизни» - в действительности отвечает эпической направленности и в какой мере художник объективно подготавливает ответ на вопрос, поставленный в названии поэмы. В ходе анализа авторы работы сопоставляют канонический текст главы «Поп» с черновыми рукописями, заметками, дополнениями, постраничными правками, которые суммированы исследователями-некрасоведами и представлены в комментариях к Собранию сочинений поэта. Сопоставление различных вариантов главы позволяет авторам исследования показать, как кардинально и неожиданно менялась точка зрения Некрасова на изображаемый персонаж и каким тенденциям следовал поэт. В работе показано, что основой первого варианта образа попа из одноименной главы стал не фольклор, как традиционно принято считать, но главным образом легендарное письмо В. Г. Белинского кН. В. Гоголю, которое при сопоставлении с текстом некрасовской поэмы обнаруживает буквальное (буквалистское) сходство, подсказывая мысль о непосредственном следовании Некрасова точке зрения «неистового Виссариона». Однако, как показано в работе, устойчивой и самостоятельной точки зрения на создаваемый образ попа (не священника, как специально оговорено в работе) у Некрасова не было, он находился под влиянием то одного идейного соратника, то другого. Так, в статье продемонстрировано, что окончательный образ попа сложился в поэме под влиянием уже иного кумира, Н. А. Добролюбова, «поповского сына», который, как видно из текста, помог Некрасову скорректировать окончательный характер героя главы «Поп». В статье делается вывод о том, что ранний псевдоним Некрасова - Перепельский - и в работе над «Кому на Руси жить хорошо» продолжает незримо присутствовать и находит свою семантическую мотивацию: Некрасову был свойствен талант изменять точку зрения и с готовностью следовать доминирующей (коммерчески прибыльной, по словам М.С. Макеева) тенденции. Таким образом, суммарность тенденциозных факторов, сопровождающих текст поэмы в целом и главу «Поп» в частности, и их неустойчивость позволяют автору статьи говорить о сниженном «народном» - объективном и эпическом - потенциале поэмы.
Ключевые слова: русская литература XIX века, Н.А. Некрасов, поэма «Кому на Руси жить хорошо», авторская позиция, идейный дуализм, аксиологическая неустойчивость.
O.V. Bogdanova, S.M. Nekrasov
The tendentious dualism of the author's vision (The Priestling chapter in the context of Who is Happy in Russia? poem by Nikolai Nekrasov)
The article analyzes the poem by Nikolai Nekrasov Who is Happy in Russia? ond in particular, one of its first chapters, The Priestling. The author makes an attemptto look at the paradigmatic text of the Russian classic from modern new positions and to speculate about the issue of how much the poem - the so called epic of folk life - actually gets in line with the epic mentality and to what extent the poet objectively draws up the answer to the question posed in the title of the poem. In the course of the analysis, the authors of the work compare the canonical text of The Priestling chapter with draft manuscripts, notes, additions, and page amendments which are summarized by Nekrasov scholars and published in the comments to the poet's collected works. Comparison of various versions of the chapter allows the authors of the study to show how crucially and unexpectedly Nekrasov's attitude to his characters changed and what tendencies the poet followed. The work shows that the basis for the first version of the image of the priestling from the eponymous chapter was not folklore, as is traditionally believed, but mainly the legendary letter written by Vissarion Belinsky to Nikolai Gogol, which, when compared with the text of Nekrasov's poem reveals a literal (hard-line) similarity, thus, suggesting the idea that Nekrasov directly followed the view point of frantic Vissarion. However, as shown in the work, Nekrasov did not have a sustained and independent concept of the image of the priestling (not a priest, as is explicitly specified in the work). He kept being influencednow by one ideological ally, then by another.So, the article evidentiates that the final image of the priestlingin the poem was formed under the influence of another icon - Nikolai Dobrolyubov, a priest's son himself. It was he, as you can judge from the text, who helped Nekrasov to rectify the final features of the character in the chapter The Priestling. The article concludes that Nekrasov's early pseudonym -Perepelsky- continues to be invisibly present during the poet's work on Who is Happy in Russia?and finds its semantic motivation in it: Nekrasov was notable for his talent to change his point of view and readiness to follow the dominant tendency (a commercially profitable one, according to Mikhail Makeev).Thus, the total of the tendentious factors accompanying the text of the poem as a whole and The Priestling chapter in particular, and their instability, allow the author of the article to speak about the reduced folk - objective and epic - potential of the poem.
Keywords: Russian literature of the 19th century, Nikolai Nekrasov, Who is Happy in Russia poem, author's position, ideological dualism, axiological instability.
Творчество Н.А. Некрасова получило обширное освещение в критике и литературоведении, породив сотни трудов некрасоведов - как отечественных, так и зарубежных, среди которых такие известные российские исследователи-классики, как Б.Я. Бухштаб [Бухштаб, 1989], В. Е. Евгеньев- Максимов [Евгеньева-Максимов, 1953], B.А. Кошелев [Кошелев, 1999; Кошелев, 1993], Б. В. Мельгунов [Мельгунов, 1989], Н. Н. Пайков [Пайков, 2000], Ф. Я. Прийма [Прийма, 1987], Н. Н. Скатов [Скатов, 1994; Скатов, 1986; Скатов, 1985], Н. Л. Степанов [Степанов, 1962], А. Ф. Тарасов [Тарасов, 1989] и др. Но сегодня ведущие позиции в некрасоведении занимают и современные ученые, подходящие к творчеству Некрасова с новых позиций и открывающие неожиданные ракурсы в его лиро-эпическом наследии, - Р. Ю. Данилевский [Данилевский, 2006], М. С. Макеев [Макеев, 2017; Макеев, 2006; Макеев, 2007; Макеев, 2008; Макеев, 2009], C. Смирнов [Смирнов, 2009], C. Gatto [Gatto, 1975], А. Luisier [Luisier, 2005] и др. В этом плане поэма «Кому на Руси жить хорошо» (1863-1877) все чаще становится в современном литературоведении тем текстом художника, который актуализирует ряд важных и спорных вопросов о характере эволюционирования и доминантных тенденциях русской литературы середины XIX века. тенденциозный дуализм поэма некрасов
Поэма «Кому на Руси жить хорошо», названная «эпопеей современной крестьянской жизни» [Некрасов, 1982, c. 601], кажется, емко и многогранно охватывает все стороны российской действительности пореформенной поры. Между тем возникает сомнение: действительно ли поэтическое творение Некрасова обретает размах эпический и не просматривается ли в нем отчетливая демотическая тенденциозность? не выглядит ли изображение российской действительности односторонним и необъективным?
Напомним, что об «однобокости» изображения российской действительности («преимущественно “ненарядной” ее стороны») в «Кому на Руси...» исследователи-некрасоведы говорили неоднократно (см. работы В. А. Кошелева [Кошелев, 1999], Л. А. Евстигнеевой [Евстигнеева, 1971], Ю. И. Красносельской [Красносельская, 2016] и др.), но, как правило, опускали аксиологическую составляющую этого наблюдения.
Итак, с одной стороны, замысел поэмы, в которой герои-странники отправляются в дальнее путешествие в поисках ответа на вопрос «Кому живется счастливо, вольготно на Руси?», несомненно, масштабен и уже в исходной интенции эпичен. Главный вопрос, который ставят перед собой герои, обширен и всеобщ: кому. Между тем сразу возникает дилемма: почему пытливыми персонажами, ищущими истину, у Некрасова оказываются крестьяне, герои малоопытные, необразованные, как определено в самой поэме - далеко не умные. Например, о Луке: «Лука - мужик присадистый / С широкой бородищею, / Упрям, речист и глуп» [Некрасов, 1982, с. 17]. И позже о нем же - «дубина деревенская» [Некрасов, 1982, с. 25].
Социальный статус героев существенно локализует (сужает) эпический ракурс поэтического обозрения, тем более что центральные персонажи поэмы оказываются выходцами из бедных и скудных деревень - «Подтянутой губернии, / Уезда Терпигорева, / Пустопорожней волости, / Из смежных деревень: / Заплатова, Дырявина, / Разутова, Знобишина, / Горелова, Неелова - / Неурожайка тож» [Некрасов, 1982, с. 5]. Ономасиологически значимые - «говорящие» - имена сёл заставляют предположить, что представление о счастье «крестьян-лапотников» [Некрасов, 1982, с. 16] сконцентрировано вокруг проблем житейского достатка, а точнее богатства, или «богачества» [Некрасов, 1982, с. 22], как звучит в поэме. Неслучайно, желая знать, кому живется счастливо на Руси, герои-крестьяне сразу и уверенно называют представителей состоятельных слоев общества - «Роман сказал: помещику, / Демьян сказал: чиновнику, / Лука сказал: попу. / Купчине толстопузому! - / Сказали братья Губины, / Иван и Мит- родор. / Старик Пахом потужился / И молвил, в землю глядючи: / Вельможному боярину, / Министру государеву. / А Пров сказал: царю...» [Некрасов, 1982, с. 5]. Задуманная и создаваемая в первые годы после отмены крепостного права поэма о народной жизни оказывается исходно ориентирована на господ, а не на крестьян, только что получивших волю, хотя применительно к последним именно таковая установка - «живется вольно/вольготно» - была бы эпична по размаху. То есть философский вопрос «кому живется счастливо...», масштабно заявленный на титульном уровне, уже на этапе завязки поэмы стремительно сворачивается в тенденциозный ракурс, ориентированный на социальное неравенство: крестьяне господа. Народ, только что получивший долгожданную свободу, исходно оказывается вне пределов авторского поэтического исследования, его герои из низов a priori признаются несчастными.
Условность и раздифференцированность сюжетной установки вскоре обостряется парадоксом - из текста поэмы становится ясно, что на самом деле герои-странники - не бедняки, а вполне зажиточные крестьяне, «мужики степенные» [Некрасов, 1982, с. 17]. Повествователь сообщает о героях, что «По делу всяк по своему / До полдня вышел из дому: / Тот путь держал до кузницы, / Тот шел в село Иваньково / Позвать отца Прокофия / Ребенка окрестить. / Пахом соты медовые / Нес на базар в Великое, / А два братана Губины / Так просто с недоуздочком / Ловить коня упрямого / В свое же стадо шли» [Некрасов, 1982, с. 6]. Иными словами, у каждого из персонажей есть собственный достаток, будь то пасека Пахома, дающая мед, несомый на базар, или «свое же» лошадиное стадо братьев Губиных. У кого-то из них есть дела в кузнице, кого-то заботит праздненство крещения. И если так обстоят дела в деревнях Заплатове, Дырявине, Разутове, Знобишине, Горелове, Неелове и Неурожайке, то, можно предположить, в селах Иваньково, Великое, Кузьминское, куда направляются странники, дела должны идти еще лучше.
По ходу сюжетного развития отойдя от своих деревень «верст <на> тридцать» [Некрасов, 1982, с. 7], спорящие крестьяне-герои «сваливают» собственную оплошность «на лешего» [Некрасов, 1982, с. 7] и устраиваются на ночлег в лесу. Примечательно, что и в данной ситуации герои не голодают и не бедствуют: «Зажгли костер, сложилися, / За водкой двое сбегали, / А прочие покудова / Стаканчик изготовили, / Бересты понадрав» [Некрасов, 1982, с. 7]. И уже вскоре: «Приспела <.> водочка, / Приспела и закусочка - / Пируют мужички!» [Некрасов, 1982, с. 7]. В подобной ситуации назвать героев несчастными вряд ли представляется возможным, особенно на фоне того, что вскоре они сказочным образом обретут скатерть-самобранку и будут благополучно и счастливо - без забот о еде и «одёже» [Некрасов, 1982, с. 13], без дум о работе и семье - продолжать свое бесконечное (в прямом смысле - неоконченное) странствие.
Созданная в ориентации на устное народное поэтическое творчество, густо пронизанная устойчивыми мотивами, поэма Некрасова сочетает в себе собственно литературные и фольклорные стратегии, совмещает приемы художественной литературы и народного творчества. И - в традиции фольклорной и литературной - первая глава, где крестьяне-странники встречаются с одним из претендентов на звание счастливца - с попом, открывается пейзажем, картиной русских просторов. «Широкая дороженька,/ Березками обставлена, / Далеко протянулася, / Песчана и глуха. / По сторонам дороженьки / Идут холмы пологие / С полями, с сенокосами.» [Некрасов, 1982, с. 15].
Время, которое изображает Некрасов, - весна: «подходит месяц май» [Некрасов, 1982, с. 16]. Традиционно лексемы «весна» и «май» появляются в литературе (и в фольклоре) в контексте мотивов, связанных с пробуждением природы, оживлением жизни, с ожиданием начала счастливой солнечной поры. Однако Некрасов «нарушает» традицию и, согласно своему «горестному» замыслу, прием природно-психологического параллелизма использует для нагнетания бедственной атмосферы, создает пейзаж убогий, холодный, печальный. «Но вы, поля весенние! / На ваши всходы бедные / Невесело глядеть! / <.> / Поля совсем затоплены, / Навоз возить - дороги нет.» [Некрасов, 1982, с. 16]. Очевидно, что столь неприветливой могла быть весна в год путешествия героев. Однако Некрасов не ограничивается печальным зрелищем природных явлений, воли Божией - на его героев наводит грустные мысли и вид крестьянских строений. «Нелюбо и на старые, / Больней того на новые / Деревни им глядеть. / Ой избы, избы новые! / Нарядны вы, да строит вас / Не лишняя копеечка, / А кровная беда!..» [Некрасов, 1982, с. 16].
Понятна печаль лирического повествователянарратора, лицезреющего убогие и покосившиеся домишки гоголевских поместий Манилова или Плюшкина. Отчего же так нелюбо и больно смотреть некрасовским персонажам на новые нарядные дома и деревни? Зачем Некрасов столь одно-значно связывает появление новых изб с пожаром или иным бедствием? См. в одном из вариантов текста: «Ой вы! пожары лютые / Что вы пустили на вет<ер> / Крестьянского труда...» [Некрасов, 1982, с. 259]. Но очевидно, что Некрасову важна тенденция - он исходно намерен показать убогость и нищету жизни русского крестьянина, и потому повествователь и герои безапелляционно отметают иную мотивацию нарядности и новизны деревень, не иначе как по причине пожара или иного несчастия. Именно на таком фоне выразительнее и пропагандичнее могла быть выписана и акцентирована встреча героев-странников со священником, у которого в хоромах, по словам Луки, «малина - не житье»: «Попы живут по-княжески. / Идут под небо самое / Поповы терема, / Гудит попова вотчина - / Колокола горластые - / На целый божий мир. / <...> / Попова каша - с маслицем, / Попов пирог - с начинкою, / Поповы щи - с снетком! / Жена попова толстая, / Попова дочка бе-лая, / Попова лошадь жирная, / Пчела попова сытая, / Как колокол гудет!» [Некрасов, 1982, с. 25-26]. Антитеза «народ ^ поп» формируется Некрасовым исходно.
Как известно, главу «Поп» писатель перерабатывал несколько раз. В комментарии к главе в Собрании сочинений Некрасова значится: «При доработке главы из прежней рукописи был вынут двойной лист с началом текста и заменен двумя вставочными листами. При этом в характеристике попа добавлены строки, подчеркнувшие его совестливость, озабоченность крестьянскими нуждами и непричастность к взяткам с раскольников. В рассказе попа исключен отрывок, в котором он сетовал на упадок религиозного чувства в народе и отсутствие “рвения” к православию» [Некрасов, 1982, с. 621]. Если воспользоваться приемом «обратного хода», то можно «реконструировать» первоначальный вариант главы. В ней (как очевидно) поп был без совести, не был озабочен крестьянскими нуждами, был причастен к взяткам с раскольников, сетовал на упадок религиозного чувства в народе. В подобной интерпретации образ попа выглядел сатирически-лубочным, сниженным - зловещим, лукавым, безнравственным и бесчестным. Едва ли не в духе желчных сатир М. Е. Салтыкова-Щедрина. Однако либо собственное творческое чувство меры Некрасова, либо советы первых слушателей главы, посвященной счастью церковнослужителя, приводят к тому, что глава «Поп» перерабатывается, и образ святого отца получает иные коннотации.