Поп первым среди героев поэмы «Кому на Руси жить хорошо» отчетливо формулирует представление о счастье, каким видит его сам и каковым счастье представляется мужикам: «- В чем счастие, по-вашему? / Покой, богатство, честь - / Не так ли, други милые? - / Они <крестьяне> сказали: „Так”» [Некрасов, 1982, с. 19, выд. нами. - О. Б., С. Н.]. Формула счастья выведена, и она кажется абсолютной - принимается представителями разных социальных слоев (условно - счастливцев и несчастливцев). Однако из рассказа попа становится очевидным, что покоя у «счастливого» героя нет: «Болящий, умирающий, / Рождающийся в мир / Не избирают времени: / В жнитво и в сенокос, / В глухую ночь осеннюю, / Зимой, в морозы лютые, / И в половодье вешнее - / Иди - куда зовут!» [Некрасов, 1982, с. 19].
Можно было бы снисходительно-недоверчиво отнестись к этим жалобам священника на трудности и непокой, однако сходные сетования обнаруживает и переписка (откровенные признания в частных письмах) абсолютно авторитетного врача и писателя - А. П. Чехова. Доктор Чехов (как известно, профессии священника и врача в чем-то близки) в период разгула эпидемии холеры в центральной России писал своему другу и издателю А. С. Суворину в Петербург: «Я одинок, ибо <...> работа, требующая постоянных разъездов, разговоров и мелочных хлопот, утомительна для меня...» (1 августа 1892 г. [Чехов, 1974]). В следующем письме он снова признавался: «Душа моя утомлена. <.> Не принадлежать себе, вздрагивать по ночам от собачьего лая и стука в ворота, ездить на отвратительных лошадях по неведомым дорогам и читать только про холеру и ждать только холеры и в то же время быть совершенно равнодушным к сей болезни и к тем людям, которым служишь, - это, сударь мой, такая окрошка, от которой не поздоровится» (16 августа 1892 г. [Чехов, 1974]). Вряд ли можно всерьез упрекнуть Чехова в равнодушии к больным и нуждающимся, к человеку, но и ему (самоотверженному врачу и тонкому писателю-психологу) не были чужды усталость и раздражение, тоска и даже злость на постоянный непокой, требующий немедленного выезда «куда зовут».
Более того, «переработанный» некрасовский поп, герой второй редакции главы, привносит в свой рассказ моральную составляющую - с усталости физической перенося акцент на «боль душевную»: «Не верьте, православные, / <...> / Нет сердца, выносящего / Без некоего трепета / Предсмертное хрипение, / Надгробное рыдание, / Сиротскую печаль!» [Некрасов, 1982, с. 20].
Не менее пронзительно звучит и рассказ священника о том, как он вынужден брать крестьянские медяки за требу: «Страшна семья крестьянская / В тот час, как ей приходится / Кормильца потерять! / Напутствуешь усопшего / И поддержать в оставшихся / По мере сил стараешься / Дух бодр! А тут к тебе / Старуха, мать покойника, / Глядь, тянется с костлявою, / Мозолистой рукой. / Душа переворотится, / Как звякнут в этой рученьке / Два медных пятака!..» [Некрасов, 1982, с. 25]. Рассказчик делает акцент на нравственном аспекте службы - «душа переворотится.»
Процитированные слова укрепляют в сочувствии к доле попа, актуализируют в его образе человеческие, нравственные слагаемые. Тем более несправедливыми и скабрезными выглядят обвинения (шутки?), которыми сопровождает попов простой народ. «- Скажите, православные, / Кого вы называете / Породой жеребячьею? / <.> / - С кем встречи вы боитеся, / Идя путем-дорогою? / <.> / - О ком слагаете / Вы сказки балагурные, / И песни непристойные, / И всякую хулу?.. / <.> / Кому вдогон, как мерину, / Кричите: го-го-го?..» [Некрасов, 1982, с. 20-21].
Счастье «почета», который должен был заслужи(ва)ть священник, оказывается дискредитированным. И, кажется, Некрасов в подобном отношении к попам опирается на фольклор, на народно-поэтическое творчество, на сатирические сказки и балаганные вертепы, немилосердно осмеивающие жадных, хитрых, завистливых и глупых церковнослужителей. Даже само слово «поп», используемое Некрасовым в тексте поэмы, имеет очевидную эмоционально-стилевую окраску, выполняет функцию не столько номинативную, сколько оценочную: именно так именуют священников в сатирических народных сказках, прибаутках, пословицах и поговорках. Заметим, что в одном из ранних вариантов главы поп у Некрасова назывался священником. Но в окончательном варианте произошла замена: «Каков покой [священнику?] / Каков покой попу?» [Некрасов, 1982, с. 261, строки 544а и 544б]. При этом в окончательном тексте герои-путники, непосредственно обращаясь к попу, используют (кажется) уважительную форму диалогического общения: персонажи-странники обращаются к нему «честной отец» [Некрасов, 1982, с. 18]. Обратим внимание, не «святой отец», что было бы более традиционным и каноничным, но «честной», используя эпитет фразеологически прочно прикрепленный к другому слову - честной народ. Подобная характеристическая переподстановка семантически значима - Некрасов намеренно отказывается от почтительной формы обращения к священнику, настойчиво отдаваясь вырисовываемой тенден-ции.
Среди народных сказок (в том числе в сборнике А. Н. Афанасьева, 1855-1863) действительно можно найти много примеров негативной аксиологии в отношении к служителям церкви. Уже только по названиям сказок легко констатировать негативный ракурс отношения простого народа к попам: «Жадный поп», «Как поп быка украл», «Как поп работников морил», «Поп теленка родил» и мн. др. Однако наблюдения показывают, что образ попа в первоначальном варианте поэмы Некрасова был спровоцирован не фольклорными текстами Даля или Афанасьева, но непосредственно вырастал из мнения учителя и наставника поэта - В.Г. Белинского. Надо полагать, что в течение долгого времени выполняя обязанности секретаря «неистового Виссариона», Некрасов должен был хорошо усвоить суждения критика, детально знать и помнить его переписку. Так, если обратиться к открытому письму Белинского к Гоголю из Зальцбрунна от 3(15) июля 1847 года, то обращает на себя внимание удивительное сходство, даже лексическая близость суждений Белинского и той поповой характерологии, которую предлагает поэт.
Из письма Белинского Гоголю: «Про кого русский народ рассказывает похабную сказку? Про попа, попадью, попову дочь и попова работника. Кого русский народ называет: дурья порода, колу- ханы, жеребцы? - Попов. Не есть ли поп на Руси, для всех русских, представитель обжорства, скупости, низкопоклонничества, бесстыдства? И будто всего этого Вы не знаете? Странно! По-Вашему, русский народ - самый религиозный в мире: ложь! Основа религиозности есть пиэтизм, благоговение, страх божий. А русский человек произносит имя божие, почесывая себе задницу. Он говорит об образе: годится - молиться, не годится - горшки покрывать. Приглядитесь пристальнеє, и Вы увидите, что это по натуре своей глубоко атеистический народ. В нем еще много суеверия, но нет и следа религиозности. Суеверие проходит с успехами цивилизации; но религиозность часто уживается и с ними: живой пример Франция, где и теперь много искренних, фанатических католиков между людьми просвещенными и образованными и где многие, отложившись от христианства, всё еще упорно стоят за какого-то бога. Русский народ не таков: мистическая экзальтация вовсе не в его натуре; у него слишком много для этого здравого смысла, ясности и положительности в уме; и вот в этом-то, может быть, и заключается огромность исторических судеб его в будущем. Религиозность не привилась в нем даже к духовенству; ибо несколько отдельных, исключительных личностей, отличавшихся тихою, холодною, аскетическою созерцательностию - ничего не доказывают. Большинство же нашего духовенства всегда отличалось только толстыми брюхами, теологическим педантизмом да диким невежеством. Его грех обвинить в религиозной нетерпимости и фанатизме; его скорее можно похвалить за образцовый индиферентизм в деле веры. Религиозность проявилась у нас только в рас-кольнических сектах, столь противуположных, по духу своему, массе народа и столь ничтожных перед нею числительно» [Белинский, 1936].
В приведенной большой цитате много примечательного. Структурно-стилевая риторика Белинского - «Про кого русский народ рассказывает похабную сказку? <...> Кого русский народ называет: дурья порода, колуханы, жеребцы?» - очень напоминает повествовательную стратегию Некрасова и напрямую проецируется на нее. Ср.: «Кого вы называете / Породой жеребячьею?» или «О ком слагаете / Вы сказки балагурные, / И песни непристойные, / И всякую хулу?..»
В комментариях к главе «Поп» исследователями-некрасоведами специально оговаривается то обстоятельство, что строка «Кому вдогон, как мерину, / Кричите: го-го-го?» была особенно важна для Некрасова. По наблюдениям текстологов, поэт переносил ее с одного листа рукописи на другой: «В главе „Поп” он <Некрасов> смягчил строки о бранно-пренебрежительной кличке, которой народ честит духовенство („Кому вдогон, как мерину, Кричите: го-го-го?..”), хотя, видимо, дорожил ими, так как трижды вписывал их в рукопись, подыскивая подходящее место» [Некрасов, 1982, с. 624-625; выд. нами. - О. Б., С. Н.]. Столь «дорогими» эти строки для Некрасова, несомненно, были потому, что для осведомленных современников они стали прямым указанием на Белинского, на апелляцию к его знаменитому гоголевскому письму.
В опоре на письмо Белинского и его характеристику священства можно еще образнее представить себе, каким был поп Некрасова в первой редакции поэмы. Попы «по Белинскому» действительно охарактеризованы как бессовестные, не озабоченные крестьянскими нуждами, сетующими на упадок религиозного чувства. И что не менее репрезентативно - вслед за Белинским некрасовский поп обращается к мотиву раскольничества: «Потом статья... раскольники... / Не грешен, не живился я / С раскольников ничем. / По счастью, нужды не было: / В моем приходе числится / Живущих в православии / Две трети прихожан. / А есть такие волости, / Где сплошь почти раскольники, / Так тут как быть попу?» [Некрасов, 1982, с. 23]. Как помним, цитируемый Белинский не только поминает раскольников, но и указует на их численную «ничтожность». Совпадения буквальны.
То есть без дополнительных текстологических изысканий можно с уверенностью констатировать, что Некрасов при создании образа попа, несомненно, опирался на ставшее легендарным письмо Белинского - в большей мере следуя ему в первой редакции главы, но сохраняя стилевую близость и во второй. (Обратим внимание, что на связь главы «Поп» с письмом Белинского указывал современник Некрасова Н. И. Барсов: «„Поп” поэмы буквально повторяет те прозвища, какие, по словам критика, усвояет священнику народ» [Барсов, 1874, с. 494]). Некрасов в данном случае, с одной стороны, эксплуатирует освоенную им еще в начале творческого пути стратегию подражания и следования чужой мысли (не случаен псевдоним, которым пользовался начинающий поэт, - Перепельский), с другой - поэт акцентиро- ванно подчеркивает солидарность и созвучие взглядам учителя-наставника. Другое дело, что ко времени начала работы над поэмой «Кому на Руси жить хорошо» Белинский уже ушел из жизни, и при создании второй редакции главы «Поп» Некрасов мог находиться под влиянием иных суждений и мнений авторитетных современников (на наш взгляд, речь должна идти не о самоцензуре, как полагают составители комментария к Собранию сочинений [см.: Некрасов, 1982, с. 621, 624-625], но о влиянии кого-то из некрасовского окружения). И этим авторитетом в период работы над главой мог быть, прежде всего, поповский сын Н. А. Добролюбов, со второй половины 1850-х годов плотно сотрудничавший в некрасовской редакции, не по книгам знавший тяготы жизни духовенства и к тому моменту уже пользовавшийся уважением работодателя и единомышленника- издателя. Это только гипотеза - но как бы то ни было, образ попа был скорректирован поэтом и в характере героя были актуализированы более объективные (реалистичные) черты.
В целом получившийся «натуралистичным» (в духе «натуральной школы») образ попа у Некрасова в какой-то момент развития сюжетной линии насыщается избыточными чертами «демократа». Из стана условных противников крестьян («счастливцев») герой-поп неожиданным образом оказывается в стане (почти) их союзников и исповедует убеждения далеко не поповские, не господские, не богаческие. Так, в комментариях к главе «Поп» исследователи приводят реплику героя-попа: «Так вот друзья любезные / Каков почет священнику / В крестьянстве. А помещики... / Да вы их сами знаете, / Что много толковать!» [Некрасов, 1982, с. 264, выд. нами. - О. Б., С. Н.] - священник как будто бы выказывает осуждение помещикам. Поп оказывается едва ли не в положении угнетаемых крестьян - и ему милость господская достается «недешево».
Очевидно, что подобный демотический пафос объективно должен был быть чуждым речи священника. И в окончательном варианте эти строки о недовольстве попа помещиками Некрасовым изъяты, их место заняло сочувствие, которое герой выражает былому помещичьему укладу и всему строю поместной жизни: «Хоть часто крутонравные, / Однако доброхотные / <...> Ой холеные косточки / Российские, дворянские! / Где вы не позакопаны? / В какой земле вас нет?» [Некрасов, 1982, с. 23].
Готовность Некрасова поменять плюс на минус (и наоборот) примечательна и любопытна - эта поэтическая легкость свидетельствует о том, что при создании образа героя поэт следовал не собственным прочным убеждениям, но потворствовал толпе или (как справедливо утверждает М. С. Макеев [Макеев, 2017]) заботился о коммерческой успешности поэмы. Образ попа раз от раза меняет у Некрасова аксиологический ракурс, демонстрируя поверхностность «убеждений» поэта.
Подобно тому, как повествователь глазами героев-крестьян видит вокруг них только запустение и бедность, так и поп почти бытийно сокрушается по поводу неурожаев. Особенность его суждений такова, что (как и в представлении крестьян, созданных Некрасовым) какими бы ни бы-ли погода, земли, урожай, новые дома, деревни - всё плохо. «Угоды наши скудные, / Пески, болота, мхи, / Скотинка ходит впроголодь, / Родится хлеб сам-друг, / А если и раздобрится / Сыра земля- кормилица, / Так новая беда: / Деваться с хлебом некуда! / Припрет нужда, продашь его / За сущую безделицу, / А там - неурожай! / Тогда плати втридорога, / Скотинку продавай» [Некрасов, 1982, с. 24]. Как у крестьян из «Пролога» майские солнечные дни, полевые всходы, новые избы не вызывают отрадного чувства, так и в представлении некрасовского попа плох неурожай, но плох и избыток урожая. Иными словами - герои Некрасова (и богатые, и бедные) видят окружающую их жизнь однобоко, сознательно нагнетая впечатления горя и нужды, которые должны неизменно (с точки зрения поэта-демократа, революционера- народника) сопровождать российское крестьянство. «Деревни наши бедные, / А в них крестьяне хворые / <.> / Господь прибавь им сил!» [Некрасов, 1982, с. 24-25]. В итоге объективной эпической картины у Некрасова не возникает - субъективная тенденция доминирует. Ни рассказ попа, ни комментарии крестьян-странников не могут приблизить к ответу на вопрос «Кому живется весело, вольготно на Руси.»: поэт столь стремительно меняет аксиологию характеров, что в итоге исчезает глубина видения проблемы, намечается уход от ответа, эксплицируется философская «гибкость» в разрешении дилеммы. Эпический размах, замысленный поэтом при создании поэмы о народе, уже в Прологе и в первой главе «Поп» дискредитируется нарушением законов реалистического письма, ослабляется односторонностью авторской тенденции, нацеленностью на отчетливо социологизированный ракурс осмысления народной жизни. Как неустойчивы образы героев- крестьян (Вступление), так гибок и образ попа (глава «Поп») - подвижность аксиологических ракурсов эксплицирует (выдает) вторичность авторской позиции, уход от реальных проблем действительной жизни, зависимость поэта от далеко не эпических интенций.