Творчество М.З. Шагала (1887-1985) как явление русской и европейской художественной культуры
Филиппова О.Н.
Ассоциация искусствоведов (г. Москва)
Аннотация
Марк Захарович Шагал прожил почти сто лет (1887-1985) -- из них более шестидесяти за пределами России -- в основном во Франции. Часто его считают французским художником. Во многих музеях мира на этикетках его картин рядом с именем и названием стоит слово: «Франция» [6, с. 5]. Если иметь в виду длительность «прописки» в этой стране, такое определение может показаться убедительным [6, с. 5]. Но, с другой стороны, представить М.З. Шагала вне России, выросшим на какой-то иной почве -- невозможно. Почти восемь десятилетий М.З. Шагал творил свой мир -- миф, в котором, в причудливом сплаве сплелись библейские легенды и образы фольклорного мышления, персонажи цирка и сказки, предметы быта. М.З. Шагал принадлежал к редкому во все времена племени художников-кудесников, художников-фантастов, творчество, которых, волнует и будоражит наше сознание смещением привычных логических построений, «магическим хаосом» сопоставлений, погружением в мир миражей и видений [5, с. 7]. Движущая сила их искусства -- это безграничная одаренность воображения.
Ключевые слова: творчество М.З. Шагала, автобиографическая книга, автопортрет, первая мастерская на Монмартре, галереи, осенний Салон, старые мастера, модель, интерьер, кубизм, писатель, поэт, мир мистики, символы, сельская сцена, живописная идиллия, первая ретроспективная выставка.
Summary
Filippova Olga
Association of Art Critics (Moscow)
THE creative work of M.z. cHAGALL (1887-1985) AS A phenomenonof Russian and European artistic culture
Mark Zakharovich Chagall lived for almost a hundred years (1887-1985) -- more than sixty of them outside Russia -- mainly in France. He is often considered a French artist. In many museums around the world on the labels of his paintings next to the name and title is the word: "France" [6, p. 5]. If we take into account the duration of "residence" in this country, this definition may seem convincing [6, p. 5]. But, on the other hand, it is impossible to imagine M.Z. Chagall outside Russia, who grew up on some other soil. He was born near Vitebsk, in the town of Liozno, in the Jewish settlement, in his childhood he got used to the life of the town, adopted all the customs and habits of a traditional religious family. It would seem that in his youth nothing promised him world fame. But, an ineradicable gift and a happy fate carried him up a steep trajectory, and he literally for some two or three years was in the circle of the most exquisite connoisseurs of painting, the most talented artists of the time, paving new paths. Every step that the young M.Z. Chagall took in those years (moving to St. Petersburg, going to Paris, living in Russia, etc.) was like a giant leap into a new world. No matter how much M.Z. Chagall went, his native Liozno, his Vitebsk constantly stayed with him. He absorbed not only the memories of childhood, but also the memory of generations. When in the mid-1910-ies M.Z. Chagall for a short time was in his native places on his return from abroad, he clung to Vitebsk, as to an inexhaustible source and began to create works of etude character, "documents" (as the artist himself called them), fixing the situation of his home, town, native persons [6, p. 6]. It was as if he had a presentiment that he must accumulate material for the rest of his long life. The journey from the backwoods to the capitals of the world was a kind of miracle. But M.Z. Chagall perceived it as something natural. He knew how to connect the near and the far, the small and the great. His art says the same thing. The deepest secrets of life were revealed to him at once. From the very beginning of his work he clung to the eternal themes: birth, death, love, joy, good and evil. These foundations of being, its mysteries, he revealed in the simplest phenomena of surrounding life, in the realities of being. This, too, was the path from the lowest to the highest. Having discovered himself, the artist remained faithful to his origins, perhaps, like no other of the masters of the XX century. Of course, during those eighty years, during which M.Z. Chagall held a brush in his hand, he improved the palette, found new techniques-rarely subjects -- and even came into contact with the main trends in world painting -- expressionism, cubism, futurism. But these contacts did not determine the fractures.
Keywords: the creative work of M.Z. Chagall, autobiographical book, selfportrait, the first workshop in Montmartre, passages, autumn salon, old masters, model, interior, cubism, writer, poet, world of mysticism, symbols, rural scene, picturesque idyll, first retrospective exhibition.
Постановка проблемы. Творчество М.З. Шагала принадлежит в равной мере русской и европейской художественным культурам. Он родился и получил первые уроки живописи в провинциальном городе Витебске, учился -- сравнительно недолго -- в Петербурге, сложился, как художник в годы перед первой мировой войной в космополитической атмосфере Парижа, жил и работал затем в течение восьми лет в Витебске, Петрограде, Москве и, наконец, окончательно осел во Франции, откуда только вынужденно в годы второй мировой войны уезжал в Соединенные Штаты и куда снова вернулся вскоре после войны. Признание пришло к нему рано -- еще в 1910-е годы, широчайшая известность -- в 1920-1930-е годы, мировая слава -- в 1950-е годы, и эта последняя никогда уже его не оставляла, до конца жизни, оборвавшейся ранней весной 1985 года, на девяносто восьмом году от рождения.
Анализ последних исследований и публикаций. М.З. Шагал принадлежит к славной плеяде бунтарей и мечтателей, обозначивших своим творчеством в первые десятилетия XX столетия начало новой эпохи в художественной культуре человечества. Однако, если за рубежом его творчеству было посвящено множество монографий, альбомов и статей, в нашей стране оно до сих пор остается еще недостаточно изученным.
Так, например, в книге искусствоведа Н.В. Апчинской «Марк Шагал. Портрет художника» (М., 1995) проделана попытка рассмотреть искусство М.З. Шагала во всей полифоничности его жанров, в развитии и при этом -- внутренней целостности, обусловленной единством творческого метода и взгляда на мир [1]. А, в книге историка культуры М.Д. Березанской: «Марк Шагал. От мифа к эпосу» (М., 2019) автор раскрывает секрет привлекательности картин М.З. Шагала [2]. Ей представляется, что секрет в удивительной человечности. В центре Вселенной художника неизменно стоит человек с его горестями и бедами, маленькими каждодневными радостями и бытовыми заботами. Искусство М.З. Шагала о человеке и для человека. Это выделяет его среди современников. Цель данной публикации, на основе библиографических источников, раскрыть творчество М.З. Шагала, проанализировать его работы.
Марк Шагал, старший из девяти детей, родился 7 июля 1887 года в витебской еврейской семье. Мир восточноевропейского еврейства был узок и однообразен; его жизнь тихо протекала между синагогой, домашним очагом и лавкой. Об этом с легкой иронией пишет сам М.З. Шагал в автобиографической книге «Моя жизнь» [7]. Витебск был типичным провинциальным городком с деревянными домами, сельской атмосферой, бедностью. И хотя евреи составляли лишь половину его пятидесятитысячного населения, городок имел все характерные черты еврейского местечка. Стараниями матери -- Фейги-Иты -- Марку удалось после окончания хедера (начальной еврейской школы) поступить в городскую гимназию. Евреи обычно туда не допускались, но его мать, будучи весьма предприимчивой женщиной, сумела подкупить учителя. В результате, Марк вырвался из-под традиционной семейной и соседской опеки. На смену убогому еврейскому быту пришли уроки пения, игры на скрипке и рисования, идиш уступил место русскому языку. Кроме того, у мальчика появились знакомства в кругу местной буржуазии, не чуждой культурным интересам и космополитическим взглядам.
Образ жизни его отца Захара, вечно уставшего и озабоченного торговца селедкой, никак не мог стать привлекательным для сына. Юный М.З. Шагал проявил изрядную настойчивость и добился необходимого для евреев разрешения на проживание в столице. Зимой 1906/1907 вместе со своим другом Виктором Сергеевичем Ме- клером (25.11.1888 -- не уточнен) он переезжает в Петербург. После художественной школы Юделя Пэна (1854-1937) в Витебске М.З. Шагал очутился в самом сердце культурной России, где ему предстояло по-настоящему постичь искусство живописи. Одна из самых ранних работ художника «Девушка на диване», на которой М.З. Шагал изобразил свою сестру Марьяську, приехав в Витебск в 1907 году, говорит о том, что он уже обрел достаточную уверенность в своем творчестве (жизненно важную для него, позволяющую противостоять скептическим настроениям семьи) [3, с. 9] (илл. 1).
На картине девушка в большом берете, кокетливо, скрестив ноги, прислонилась к спинке огромного дивана. В семье М.З. Шагала все были правоверные евреи, однако, охотно фотографировались, и это полотно с его бытовыми деталями и довольно скованной позой модели, напряженно, смотрящей на зрителя, имеет что-то общее с работой фотографов того времени. Декоративная плоскостность изображения, плавный переход цвета от фигуры к пледу, мягкие, закругленные линии, передающие контуры тела, указывают на влияние петербургской живописи того периода. Однако, ни один из этих приемов не может скрыть слабую технику работы, особенно, заметную в рисунке рук и ног Марьяськи. Написанная годом позже, также в Витебске, картина «Сидящая красная обнаженная» -- это работа совершенно другого уровня, более выразительная и своеобразная [3, с. 10] (илл. 2).
М.З. Шагал тогда получил стипендию в известной художественной школе Е.Н. Званцевой (1864-1921), где преподавал Л.С. Бакст (1866-1924), который в то время был главным, связующим звеном русского изобразительного искусства с Западом и влиятельным сторонником символистской живописи. Его статьи часто публиковались в журнале «Мир искусства» [3, с. 10]. Под влиянием Л.С. Бакста М.З. Шагал смог лучше понять свое предназначение, как художника и, возможно, с его помощью открыл для себя новые средства выразительности. В этой работе художник, изображая обнаженную модель, выдвигает на первый план мощную телесность. Это, конечно же, совсем не похоже на эскизную сдержанность портрета Марьяськи. Глядя на нетрадиционные красные оттенки и их контраст с зелеными листьями, можно подумать, что М.З. Шагал уже был знаком с современной французской живописью. Об этом говорит и фрагментарная техника письма, благодаря, которой, изображенная фигура кажется, похожей на торс. В «Автопортрете с кистями» М.З. Шагал изобразил себя важным и самодовольным аристократом-художником, заносчиво, смотрящим на зрителя, но он таким, по мнению исследователей, вовсе не был [3, с. 11] (илл. 3).
По-своему выразительна другая его работа 1909 года -- это «Семья, или Материнство» [3, с. 11] (илл. 4).
Здесь, М.З. Шагал предлагает нам аллегорический вариант прочтения своего произведения: позаимствовав для бытовой сцены атрибуты евангельского рассказа, он сохраняет двойственность своей художественной манеры, сочетая наивность с формальной символикой жестов. Именно, так Поль Гоген (1848-1903), тогдашний кумир М.З. Шагала, изображал Рождество на островах в южных морях. Картина «Русская свадьба» кажется просто жанровой картиной, хотя на самом деле отражает счастливый поворот в личной жизни художника [3, с. 12] (илл. 5).
Осенью 1909 года Теа Бахман познакомила его с Беллой Розенфельд (1895-1944), дочерью еврея-ювелира, которая, как и М.З. Шагал, покинула свой родной Витебск и училась в Москве. Они поженятся в 1915 году. Посвященные ей картины, проникнуты особой гармонией, свойственной их отношениям. Ключевой для всего раннего периода его творчества в России является картина «Рождение» (1910), в которой отразились впечатления от рождения младшего брата [3, с. 12] (илл. 6).
Здесь мы видим одну из самых смелых попыток М.З. Шагала, столь характерных для его ранних работ и описанных в автобиографии «Моя жизнь», преодолеть, установившиеся границы, и создать новый синтез [3, с. 12]. И, хотя логика изображения пряма и понятна, формальное решение остается неудовлетворительным.
При всей убедительности замысла, картина распадается на две отдельные части.
В поисках художественного языка, способного передать всю сложность его внутреннего видения, М.З. Шагал уже не находил источника вдохновения в русском искусстве, все еще пребывающем, с его точки зрения, в младенческом состоянии. Найти ответы на свои вопросы он мог только в столице художественного мира -- Париже, в котором оказывается осенью 1910 года, после четырехдневного путешествия на поезде. При себе у него была лишь скромная сумма, которую ему дал его петербургский покровитель, российский юрист -- Максим Моисеевич Винавер (1863-1926), и он сильно рассчитывал на поддержку многочисленных русских в Париже. Он поселился в своей первой мастерской на Монмартре, в квартире знакомого соотечественника. И, вот, молодой М.З. Шагал, обходя галереи, погружается в мир искусства. В галерее Поля Дюран-Рюэля он смотрел импрессионистов, в галерее Бернхейма впервые увидел в оригинале Поля Гогена и Ван Гога, на осеннем Салоне -- удивительного Анри Матисса (1869-1954). Художник открыл для себя и старых мастеров «Лувр положил конец моим колебаниям» [3, с. 15]. В таких картинах, как «Модель», написанной вскоре после приезда, мы видим его новое обручение с французской художественной традицией [3, с. 15] (илл. 7).
Хотя, его палитра еще сохраняет землистую мрачность полотен, написанных в России, густое наложение краски и нанесенные встык контрастные цветовые мазки, похожие на бахрому, говорят о близком знакомстве с новейшими теориями цвета. Размышляя о собственной работе, М.З. Шагал изображает мастерскую, его модель также держит кисть и пишет картину. Метафорически это создает атмосферу творчества, как такового, проникновения искусства во все аспекты повседневной жизни.
«Даже на рынке, где я по бедности покупал лишь кусок огурца, в вещах и в людях -- от простого рабочего в синей блузе до изощренных поборников кубизма -- было безупречное чувство меры, ясности, формы» [3, с. 16]. Это вдохновляющее своеобразие он и хотел передать в своих полотнах. Художник изо всех сил старался распространить легенду о своей нищете: и огурец он не мог купить целиком, и от селедки сегодня съедал только голову, а хвост оставлял на завтра, -- но и сама живопись его раннего парижского периода напоминает нам, как он был беден. Многие из его картин того времени написаны на уже, использованных холстах, и сам М.З. Шагал мастерски пользуется контрастом, сохранившихся темных и светлых фрагментов в своих собственных целях. Использование старых холстов было хорошим способом показать свое тяжелое материальное положение, но со временем оно стало и выразительным средством, характерным для эстетики кубизма. «Интерьер II», написанный в 1911 году, показывает первые попытки М.З. Шагала освоить кубизм [3, с. 16]
Об этом говорят угловатые формы женской юбки и края стола, но за этими полуабстракциями ясно читается и повествовательное содержание. В диком порыве женщина набрасывается на бородатого мужчину, таща за собой козу. Съежившись на стуле, испуганный мужчина пытается хоть как-то удержать ее.
Жалкое положение мужчины и бурный натиск женщины переданы с помощью старой, как мир композиции: действие картины разворачивается по прямой слева направо. Одно из тех мест, благодаря, которым, Париж обрел репутацию столицы искусств, была колония художников, известная под названием «La Ruche» («Улей») -- по форме ее главного строения, двенадцатигранного деревянного павильона [3, с. 19].
Здесь собирались художники и скульпторы со всего света, чтобы завоевать мировую славу. В их распоряжении было около 140 мастерских, грязных и убогих, зато очень дешевых. Зимой 1911/1912 года М.З. Шагал снимает одну из них. Среди его соседей было много выходцев из России, например, французский художник Хаим Соломонович Сутин (1893-1943), упрямый и ворчливый чудак, из евреев Восточной Европы, как и М.З. Шагал. С этим переездом меняется размер полотен М.З. Шагала: здесь было больше простора, чем в его маленькой квартирке на Монмартре. Многие картины, созданные в «Улье», подписаны 1911 годом, однако М.З. Шагал часто ставил на них дату не сразу последних окончания, а много позже, и таким образом, запутывал хронологический порядок своих работ [3, с. 19]. Он группировал их, объединяя в циклы, которые затем датировал, руководствуясь каким-то своим внутренним чувством времени, имевшим мало общего с реальным календарем. Это может показаться не очень существенным, но и в этом М.З. Шагал проявил себя, как мастер иронического лукавства, делая вид, что его собственное скоморошество ему дороже хронологических условностей. «Я и деревня» -- это программная картина парижского периода, датирована 1911 годом, и написана в «Улье» [3, с. 20] (илл. 9).