рок или спаситель, как правило, противостоял власти этих колдунов или
священников, традиционным правам которых он противопоставлял свою лич-
ную харизму, стремясь сломить или подчинить себе их власть.
Как явствует из всего сказанного, религии пророков и спасителей в
большинстве исторически очень важных случаев не только остро (что оче-
видно из самой принятой терминологии), но и длительное время враждова-
ли с миром и его порядками. И тем больше, чем в большей степени они
были подлинными религиями спасения. Это следовало из самого содержания
обещанного спасения и сущности пророческой религии, по мере того как
она принимала облик рациональной этики, ориентированной на внутренние
религиозные ценности как средства спасения, и тем больше, чем принци-
пиальнее было ее содержание. Или, если выразить данную мысль в приня-
том словоупотреблении, чем больше она, сублимируясь, переходила от ри-
туализма к "религии, основанной на внутренней убежденности". И эта
напряженность становилась тем сильнее, чем больше в свою очередь росли
рационализация и сублимирование внешнего и внутреннего владения "мирс-
кими" (в самом широком смысле) благами. Ибо рационализация и созна-
тельное сублимирование отношения людей к различным сферам владения
внешними и внутренними религиозными и мирскими благами толкали к осоз-
нанию внутренней закономерности отдельных сфер во всей их последова-
тельности и тем самым к противостоянию таких сфер, которое было скрыто
от
312
первоначального непосредственного отношения к внешнему миру. Это - об-
щее и чрезвычайно важное для истории религии следствие развития (мирс-
кого и внемирского) владения благами в сторону того, что рационально и
является целью осознанного стремления, что сублимировано знанием. По-
пытаемся на примере ряда подобных благ уяснить типические явления, в
той или иной форме встречающиеся в самых различных религиозных этиках.
Когда пророчество спасения создало общины на чисто религиозной ос-
нове, первой силой, с которой оно вступило в конфликт и которая могла
опасаться потери своего влияния, была основанная на естественных узах
родовая общность. Кто не может отречься от членов своей семьи, отца и
матери, тот не может быть учеником Христа. "Не мир пришел я принести,
но меч", - сказано (Евангелие от Матфея, 10, 34) в этой (причем только
в этой) связи. Нет сомнения в том, что подавляющее большинство всех
религий регламентировало также и внутримирские связи. Однако то, что
спаситель, пророк, священник, духовник и брат по вере должен был стать
верующему ближе, чем кровные родственники или члены семьи как таковые,
считалось тем в большей степени само собой разумеющимся, чем серьезнее
и глубже воспринималась цель спасения. Посредством хотя бы относитель-
ного обесценения этих отношений и разрыва магических связей и замкну-
тости родственных союзов пророчество создало, особенно там, где оно
превратилось в сотериологическую религиозность общин, новую социальную
общность. Внутри нее оно разработало этику религиозного братства. Сна-
чала просто перенимались исконные принципы социально-этического пове-
дения внутри "союза соседей" - в сообществе деревенских жителей, чле-
нов рода, цеха, мореплавателей, охотников, участников военного похода.
Однако здесь действовали два элементарных принципа: 1) двойственность
внутренней и внешней морали и 2) для внутренней морали - простое соот-
ношение: "как ты мне, так я тебе". Экономическое же бедствие данных
принципов гласило: братская помощь в беде в пределах морали, действую-
щей внутри сообщества, то есть бесплатная передача в пользование,
беспроцентная ссуда, гостеприимство и поддержка неимущего имущим и
знатным членом сообщества; безвозмездная работа на земле соседа или на
земле господина за содержание. Все это, конечно, в соответствии не с
рациональ-
313
но продуманным, но скорее с эмоционально окрашенным принципом: того,
чего сегодня не хватает тебе, может завтра не хватить мне. Отсюда и
запрет торговаться с членом сообщества (при обмене или ссуде) и дли-
тельно его порабощать (например, вследствие неуплаты долга), что до-
пустимо лишь в сфере внешней морали, в отношениях с чужими. Общинная
религиозность восприняла эту древнюю экономическую этику соседских от-
ношений и перенесла ее на отношение к собрату по общине. Помощь, ока-
зываемая знатными и богатыми вдовам и сиротам, больным и неимущим
братьям по вере, в частности подаяние богатых, от которого экономичес-
ки зависели святые певцы и колдуны, а также аскеты, стала ocновной за-
поведью всех этически рационализированных религий мира. В частности,
конститутивным принципом взаимоотношений верующих было в пророчествах
спасения общее всем его последователям действительно или постоянно
грозящее им внешнее или внутреннее страдание. Чем рациональнее и эти-
чески сублимированнее воспринималась идея спасения, тем большую внут-
реннюю и внешнюю действенность обретали эти выросшие из этики соседс-
ких союзов заповеди. Внешне они возвысились до коммунизма, основанного
на братской любви, внутренне - до чувства милосердия, любви к стражду-
щему как таковому, любви к ближнему, к человеку и, наконец, к врагу.
Узы веры, ограничивающие проявление чувств пределами общины, а вслед
за тем и самый факт ненависти как таковой предстали в свете концепции
мира как юдоли незаслуженного страдания в виде следствий того же несо-
вершенства и испорченности всего эмпирического, порождающего и само
страдание. Чисто психологически в одном и том же направлении здесь
прежде всего действовала своеобразная эйфория, cвoйственная всем видам
сублимированного религиозного экстаза. Все они, от благоговейного уми-
ления до чувства непосредственной общности с Богом, склонны к излуче-
нию безобъектного аскетизма любви. Поэтому глубина и спокойствие бла-
женного состояния всех героев акосмической доброты во всех религиях
спасения всегда соединялись с полным сострадания знанием о природном
несовершенстве, как собственном, так и человеческой сущности вообще.
При этом психологическая окраска, а также рационально-этическое толко-
вание внутреннего состояния могли быть, конечно, в остальном самыми
314
различными. Однако его этическое требование всегда шло в направлении
всеобщего братства, преступающего всe границы социальных союзов, часто
и границы собственного религиозного, союза. И это чувство религиозного
братства - чем последовательнее проводились его принципы, тем сильнее
- всегда сталкивалось с порядками и ценностями мирской жизни. Чем
больше мирская жизнь в свою очередь рационализировалась и сублимирова-
лась в соответствии со своими закономерностями, тем непримиримее - что
здесь важно прежде всего - становилось обычно их расхождение.
Особенно ярко оно проявилось в сфере экономики. Всякое самобытное
магическое или мистагогическое влияние духов и богов в интересах от-
дельных людей сводилось наряду с обещанием долгой жизни, здоровья, по-
чета и продолжения рода, а также лучшей участи в потустороннем мире к
богатству как само собой разумеющейся цели; все это мы встречаем в
элевсинских мистериях, в финикийской, ведийской религиях, в народной
религии Китая, в древнем иудаизме и исламе, в обещаниях благочестивым
индуистским и буддийским мирянам. Напротив, сублимированная религия
спасения, с одной стороны, и рациональное хозяйство - с другой, все
более противостояли друг другу. Рациональное хозяйство есть деловое
предприятие. Оно ориентируется на выраженные в деньгах цены, которые
складываются в ходе столкновения интересов людей на рынке. Без денеж-
ной оценки, следовательно, без такой борьбы невозможна никакая кальку-
ляция. Деньги - самое абстрактное и "безличное" из всего того, что су-
ществует в жизни людей. Поэтому чем больше космос современного капита-
листического хозяйства следовал своим имманентным закономерностям, тем
невозможнее оказывалась какая бы то ни было мыслимая связь с этикой
религиозного братства. И она становилась все более невозможной, чем
рациональнее и тем самым безличнее становился мир капиталистического
хозяйства. Ибо если еще можно было этически регулировать личные отно-
шения между господином и рабом именно потому, что эти отношения были
личными, то отношения между меняющимися владельцами ипотек и неизвест-
ными им, также меняющимися, должниками ипотечного банка, между которы-
ми нет никакой личной связи, регулировать было уже невозможно - во
всяком случае, в таком же смысле и с теми же результатами.
315
Если все-таки попытки такого рода делались, то последствия их были по-
добны тем, которые мы видели в Kитае; они служили препятствием разви-
тию формальной рациональности. Ибо формальная и материальная рацио-
нальности находились здесь в конфликте. Поэтому именно религии спасе-
ния (хотя в них и существовала, как мы видели, тенденция к своеобраз-
ной безличной любви в виде неприятия мира) с глубоким недоверием сле-
дили за развитием экономических сил, также безличных, xотя и в ином
смысле, но именно потому специфически враждебных отношениям религиоз-
ного братства. Их отношение к предпринимательской деятельности долгое
время характеризовало католическое "Deo placere nоn potest"*, и при
всей рациональности методики спасения приверженность деньгам и матери-
альным благам вызывала у них опасение, доходящее до ужаса. Связь самих
религиозных сообществ, их пропаганды и самоутверждения с экономически-
ми средствами, необходимость приспосабливаться к культурным потребнос-
тям масс заставляла их идти на компромиссы, одним примером которых мо-
жет служить история запрещения взимать проценты. Однако само напряжен-
ное отношение к мирской жизни было неодолимым для подлинной этики спа-
сения.
Виртуозная религиозная этика внешне наиболее радикально реагировала
на это отношение посредством отказа от владения экономическими блага-
ми; избегающий мира аскетизм - посредством запрещения монахам иметь
личную собственность, требования обеспечить свое существование собс-
твенным трудом и прежде всего посредством ограничения потребностей аб-
солютно необходимым. При этом парадокс всякой рациональной аскезы, то,
что она сама создавала богатство, ею же отрицаемое, служил в равной
мере препоной монахам всех времен. Храмы и монастыри повсюду станови-
лись средоточием рационального хозяйства. Избегающее мира созерцание
принципиально могло выставить лишь одно требование: монах, не имеющий
никакой собственности, для которого труд являлся чем-то отвлекающим
его от созерцания и концентрации внимания на своем спасении, должен
существовать только на то, что предоставляла ему природа и добровольно
жертвовали люди: ягоды, коренья и подаяние. Но и здесь не обходилось
без ком-
* "Не может быть угодным Богу" (лат.). - Прим. перев.
316
промиссов (например, в Индии). Принципиально и внутренне это противо-
речие, сохраняя последовательность, разрешалось лишь двумя путями. Од-
ним был парадокс профессиональной этики пуритан, которая в качестве
религиозной виртуозности отказалась от универсализма любви, рационали-
зировала всякую деятельность в миру как служение положительной воле
Бога, в своем последнем смысле совершенно непонятной, но единственно в
таком аспекте познаваемой, и тем самым приняла как подтверждение обла-
дания божественным милосердием также экономический закон, отвергаемый
вместе со всем миром как рукотворный и испорченный, в качестве угодно-
го Богу материала для выполнения долга. Это было, по существу, принци-
пиальным отказом от веры в спасение как цели, достижимой для людей и
для каждого человека в отдельности, и заменой ее надеждой на милосер-
дие Божие, даруемое без осознаваемой причины и всегда только в данном
частном случае. Такое воззрение, не основанное на братстве, по сущест-
ву уже не было подлинной "религией спасения". Та знала только превра-
щение чувства братства в "благостность", полностью отражавшую внемирс-