Материал: Grigoryev_A_A_Apologia_pochvennichestva

Эстетика народной жизни

могучие силами борцы. Человек столь великой души и великой жизненной энергии, как Ломоносов, не писал бы доноса на Миллера за вывод наших варягов из чужой земли, и не клали бывэтотвопросдушисвоейлюди,какШлецер,Карамзин,Погодин, если бы это был только ученый, а не живой вопрос10. Род и община11 не делили бы так враждебно нас всех, служащих знанию и слову, если бы корнями своими они не врастали

вживую жизнь. Борьба за мысль головную невозможна (разве только для Триссотина и Вадиуса12). Только за ту головную мысль борются, которой корни в сердце, в его сочувствиях и отвращениях, в его горячих верованиях, или таинственных, смутных, но неотразимых и как некая сила, могущественных предчувствиях! Вот почему вопрос о безразличии или отсутствии народности в знании точно так же не имеет существенного содержания, как требования чисто художественной точки

вкритике искусства13.

Возвращаясь собственно к вопросу о чисто художественной критике, должно прежде всего сказать, что такой чисто художественной критики, т.е. критики, которая смотрела бы на явления письменности как на нечто замкнутое, ценила бы только эстетически, т.е. обсуживала бы, например, план создания, красоту или безобразие подробностей в их отношении к целому и к замыслу целого, любовалась бы архитектурой или рисунком произведения, не только в настоящую минуту нет, да и быть не может. Как ни хотел бы критик, рожденный даже с самым тонким художественным чутьем, стать на отрешеннохудожественную точку, — живая, или, правильнее сказать, жизненная сторона создания увлечет его в положение невольного судьи над образами, являющимися в создании, или над одним образом,выразившимсявнемсвоеювнутреннеюнравственною жизнию, если дело идет о круге лирических произведений.

Позволяю сказать себе еще более: критики отрешеннохудожественной, чисто технической, никогда и не было в отношении к произведениям слова. Она возможна только в отношениикпроизведениямпластикиилизвука,даивэтиобласти критики искусства начинает уже закрадываться разъедающая

91

А. А. Григорьев

мысль о значении в художестве созерцания, о связи свободной, по-видимому, кисти живописца, свободного резца ваятеля, свободной мысли зодчего с общею мыслию их эпохи, с ее религиозным и нравственным настройством; даже и в критику искусства звуков некоторые смелые люди начинают вносить мысль о жизни музыканта, о душе человека.

Дурно это или хорошо, правильно это или неправильно? — возвращаюсь я опять к поставленному мною вопросу.

Для того чтобы я имел право сказать, что это дурно и неправильно, укажите мне в истории критики народов блестящую минуту отрешенно-художественной критики.

Выненайдетеее,конечно,висториикритикианглийской, всегда, от Джонсона и до наших дней, до Маколея (статья его, например, о Байроне), отправляющейся с нравственной точки зрения, за исключением философа-мечтателя Кольриджа и великого мечтателя поэта-философа-историка-пророка Карлейля14, которые оба тоже не могут быть названы поборниками отрешенно-художественной точки зрения и из которых последнийестьтворецсовершенноновойкритики,той,которуюназываю я, как читатели увидят в конце моего рассуждения, критикою органическою. Другие же постоянно кладут или довольно узкую нравственную подкладку под свои статьи, или исключительно народную, английскую, как, например, Джеффри, в своей знаменитой статье о Гётевском «Вильгельме Мейстере»15.

Выненайдетеееивкритикенемецкой,хотяниктобольше немцев не толковал об отрешенно-художественной критике.

Начнемте с Лессинга (в славянском происхождении которого я, ей-богу, не виноват: он произошел от славянской семьи совершенно помимо моего ведома), с этого отца настоящей германской критики и, можно сказать, деда настоящей германской литературы, с этого человека, в котором художническое чутье развилось на счет художественного таланта, в котором критик убил поэта, но зато стал идеалом критика, и в котором не знаешь поистине, чему более дивиться — тонкости ли чутья или ясности понимания. Величайшая заслуга Лессинга в том, что он разбил своим «Лаокооном» идею о приложимости

92

Эстетика народной жизни

к произведениям искусства словесного той же мерки, которая прилагается к произведениям пластическим, идею Винкельманна. Художественные тонкости, которых он был глубочайший знаток и которыми дорого всякому истинному художнику его бессмертное творение, суть только оболочка живой мысли, жизненно-нравственного вопроса. Принцип красоты в движении, принятый им для искусств словесных, со всеми последствиями из этого принципа проистекающими, в противоположность принципу красоты в установленных, успокаивающих моментах, не есть результат одних умственных соображений, а формула, в которой выразилась вся сущность его нравственной натуры, дело его сердца, его страстей столько же, как и дело его ума, протест нового против исключительно античного, германского начала против романизма.

Но и на солнце есть пятна, и в великом Лессинге был недостаток. Натура, живая до того, что на каждом шагу она переходила из созерцательной в практическую, — критик до возможности художника («Эмилия Галотти», «Мисс Сара Сампсон», «Нафан Мудрый»), жаркий поклонник той зари, которая во второй половине XVIII века занялась светло и радостно под видом Aufklarung16 и окончилась багровым заревом пожара, весь полный надежд и горячих верований, он видит в своем настоящем последние формы красоты и правды.

И вот почему другой, столь же великий и призванный критик, только с иным призванием, восстает против тонкостей его «Лаокоона» не менее удивительными тонкостями, против его исполинских знаний своими исполинскими же знаниями. Смысл полемики Гердера против Лессингова «Лаокоона» опять-таки есть смысл живой, а не научный: борьба была и здесь не за мысль головную, а за мысль сердечную.

Человек настоящего и будущего, Лессинг мало уважал красоту прошедшего, которая так дорога была Гердеру, обнимающему своею любовию все памятники первобытной жизни народов. Гердер вводит чувство массы, притуплённое и пресыщенное искусственным и условным, в понимание непосредственного, народного и первобытного, вводит, так сказать, в

93

А. А. Григорьев

наслаждение запахом и цветом прошедшей, не мертвой, а вечно живущей жизни, посвящая современников в миросозерцание, в жизнь, породившую эти свежие, могучие отзывы. Чтобы дать им вкусить всю красоту первобытной поэзии, он ведет их

впастушьишалашипервозданногомира,заставляетихпрежде всего понять, как самое небо представляется юному человеку шатром великого домовладыки, и это великое дело совершает

вэпоху господства самых порывистых, самых разъединенных с прошедшим стремлений.

Трогательно, соображая все обстоятельства эпохи, видеть, как робко, уклончиво, в нашем смысле странно — приступает он к подвигу в своих первых разговорах «О духе еврейской поэзии». Увы! он вынужден еще защищать пользу изучения первобытнейшей и возвышеннейшей поэзии! И как слышится, что вопрос есть его сердечное, его кровное дело! С этим вопросом слиты его верования в прошедшее, в историю,

вцелость человечества: этот вопрос развернется, в последующей его деятельности, стремлениями обнять все народы мира любовию, приветствовать всех их не простодушными и могучими голосами («Stimmen der Volker in Liedern») и наконец успокоиться в цельном, широком созерцании судеб человече-

ства («Ideen zur Geschichte der Menschheit»)17.

Технической критики нет и у второго величайшего критикаГермании,хотяразумениетехникиунегостольжетонкое и изощренное, как у первого, а чутье, если и не столь проницательно и отчетливо, зато шире объемом.

Нет ее и у братьев Шлегелей, которых, несмотря на все их странности, никоим образом нельзя миновать, говоря о германской критике. Они разумели Шекспира и открыли Кальдерона; но самое предпочтение Кальдерона, так очевидное в них, в особенности в Фридрихе, связано с их искусственным католичеством и подогретым романтизмом, а искусственное католичество и подогретый романтизм с вопросами плоти и крови!

Наконец, новые германские критики, наиболее известные (как, например, Гервинус), идут вовсе не по пути отрешеннохудожественной критики и преимущественно стремятся (и не

94

Эстетика народной жизни

всегда, надобно сказать, успешно) пояснять гений того или другого поэта общею жизнию его эпохи и вместе вывести историю его произведений из истории его души.

Минуту господства отрешенно-художественной критики найдете вы едва ли не в одной истории критики французской, той самой критики, из-под устаревшей опеки которой освободили мышление Лессинг и Гердер, дружно, хотя и не преднамеренно, хотя и в некотором полемическом отношении между собою, совершившие великое дело замены критики форм критикою духа созданий. Точно: в Баттё, в Роллене («Traite des etudes»18),втолкахакадемиифранцузскойпоповодуКорнелева «Сида», пожалуй, в толках итальянской академии della Crusca, найдете вы много рассуждений о плане созданий, о соразмерности частей и т.п.19

Но, во-первых, эти рассуждения бесполезны и для художников, которые — если только они художники истинные — самиродятсясчувствомкрасотыимеры,аеслинеистинные,то никакими толками не втолкуете им чувства красоты и меры.

Во-вторых,этирассуждениябесполезныидлямассы,ко- торойонинискольконеуяснятсмыслахудожественныхпроизведений и которую нисколько не приблизят к их пониманию, к проникновению их содержания и к оживотворению себя их содержанием, — а в этом, без всякого сомнения, заключается важнейшее назначение критики.

Кроме того, все такие рассуждения суть в сущности не чтоиное,какповторениемыслейдревних,писавшихопоэзиии красноречии,древних,которыхмиросозерцаниесводилосьвсе, кроме прозрачных гаданий божественного Платона, в красоту форм, и которые притом, сами наивные, непосредственные, синтетические, слишком мало жили жизнию анализа для того, чтобы вникать в дух своего, как они же сами, наивного, непосредственного, синтетического искусства, да и не имели в этом никакой нужды, ибо искусство шло у них рука об руку, в ничем не возмущаемом слиянии, с религиозными празднествами (трагедия), с общественными играми (лиризм), с воспоминаниями вечно живыми о предках и единстве эллинского племени

95