Материал: Grigoryev_A_A_Apologia_pochvennichestva

Эстетика народной жизни

отношении ко всему рожденному критика в наше время оказывалась большею частию несостоятельною. Были блестящие исключения, есть они и до сих пор (ибо иначе трудно было бы объяснить самое появление моей, чисто отрицательной статьи

вжурнале, в котором она является, и, стало быть, известную степень симпатии мнений автора с мнением редакции), но такие исключения редки. С другой стороны, и в отношении ко всему обыденному критика потеряла право суда, утратила то полномочие, которое дается ей правильным отношением к рожденным созданиям искусства.

Историческая критика, слепо отдавшись формуле, потеряла самое дорогое: веру в историю. Счастливы, трижды счастливы те, которые веруют в историю; еще счастливее те, которые чувствуют ее дуновение; но многие ли способны действительно в нее веровать, и еще не меньше ли количество тех, которые чувствуют ее по непосредственному наитию? Неужели те в нее веруют, которые понимают последовательность исторического развития литературы только в проведении своих мыслей? Неужели те ее чувствуют, которые способны закидать камнями все нововозникающее в литературе потому только, что оно возникло без их ведома и позволения?

Нет! не веруют они в историю, ибо неспособны сознать исторической необходимости, неспособны сознать иной исторической и литературной задачи, кроме их собственной; не чувствуют они истории, ибо не в силах встать выше преходящих явлений, выше самих себя, в уровень с вечными началами правды. Верить в историю — значит верить в вечную и непеременную правду. Те, которые верят в произвольно принятую теорию, не способны ради правды отрешаться от своих личных, узких идеалов. Теория знает и видит только себя, помнит только то, что она по своему убеждению делала хорошего, всякие возражения зовет ограниченностью, всякое противодействие ее противоестественным прихотям — обскурантизмом. Таким образом, выходя из идеи вечного развития, она впадает

всовершеннокитайскийзастой.Оназабывает,что,каклюбовь к людям, разумно воспитанная, состоит не в том, чтобы бе-

111

А. А. Григорьев

речь, холить и гладить в личностях их порочные, слабые или смешные стороны, — так, равномерно, и уважение к делу, до нас совершенному, к слову, до нас сказанному, заключается не в том, чтобы принимать дело со всеми его неорганическими наростами, повторять слово как мертвую букву, но в том, чтобы дело оценить по заслугам, ни выше, ни ниже того, что оно действительно стоит, чтобы слово очистить от шелухи и воспользоваться вполне заключающимся в нем ядром.

VI

Во всякой произвольной теории, как бы безотрадна она ни была, есть своя увлекающая сторона; неправда ее и крайние ее последствия обнаруживаются уже после. Первые теоретики и первые прозелиты теории обыкновенно суть люди самообманывающиеся, пламенно стремящиеся к идеалу и сами не видящие крайних граней своей мысли: в деятельности их увлекает других их натура, их даровитость, их убеждение. Слабости теории обнаруживаются уже тогда, когда пламенные поборники замолкли, когда остались одни нагие результаты, лишенные того живого и безграничного, что жило, что горело вдаровитойимогучейнатуре,чтоослеплялосвоимяркимблеском и влекло за собою сочувствия массы. Тогда начинается реакция жизни против теории. Видали вы, как трава пробивается сквозь скважины кладбищных памятников, ветшающих и распадающихся, несмотря на то, что они каменные, по мудрому закону природы, которая не любит трутней, превращая их в прах и тление и из праха выводя жизнь? Так отпоры духа жизни пробиваются сквозь трещины теории, надгробного памятника, имеющего значение только как напоминание о том, что когда-то жило и волновалось.

Подобные явления совершались всегда и теперь совершаются. Позволяю себе остановиться на них.

Что такое, в сущности, эти поднявшиеся отовсюду требования художественной критики?36 Реакция живого, требующего живых опор, и ничего более! Что значат в самой литературе,

112

Эстетика народной жизни

(потому что литература идет об руку с жизнью, стало быть,

ис критикою) явления, диаметрально противоположные явлениям, которых слово разъяснено историческою критикою? Я разумею не такие явления, которые суть нечто совсем новое, стало быть, рожденное, живое, а такие, которых появление на свет обусловлено одним только отрицанием, которые имеют значение только как свидетельство жизненного отпора, разрушающего последние остатки отжившего и тлеющего. Отпор всегда бывает резок, как чистая противоположность, груб

исух, как голая мысль; в отпоре всё бывает пересолено, все сделано, а не рождено; но отпор прав в своем источнике, т.е. в отрицании,ипотомусухиепорожденияправойичестноймысли имеют иногда успех, и притом довольно значительный, как свидетельство реакции*.

Что же делать тут критике? Самой удариться в реакцию (что она часто и делает в последнее время)? Но реакция права только в своем отрицании, а у критики должна быть положительная основа, живые начала. Что же признать ей за такие положительные, живые начала, откуда взять их? Не из реакции! Реакция сама не имеет положительных основ; реакция знает, что она не хочет, но не знает, чего хочет: она не более, как тра-

*  Посмотрите, например, в современной письменности на довольно энер-

гическую и потому замечательную деятельность писателя, проникнутого

весьма честною и благородною, но явно отрицательною, явно порожден-

ною одним отпором мыслью: на повести г. Крестовского. Припомните в особенности его повесть «Фразы»37. Жестче, резче, безжизненнее трудно

себе что-нибудь представить, а между тем отпор, породивший ее, правдив

и честен.

Посмотрите, с другой стороны, какой отпор порождает анализ мелочных

существований, пошлейших чувств и обыденнейших происшествий, доведенный до nec plus ultra38 в продуктах умирающей, или даже, можно сказать,

умершей натуральной школы. Во-первых, начали уже толковать об Анне

Радклиф и повестях Марлинского, а во-вторых, начали являться даже и

произведения, радикально противоположные натуральным. Не говорю о таких, в которых, при любви к эксцентрическому, проглядывало нечто большее, талант и душа писателя; укажу, например, на такое, как недавно появившаяся «Портретная галерея» Данковского39. Несмотря на фальшивую

грандиозность основной темы, на поддельность главного героя, на несооб-

разную ни с чем и достойную Поля Феваля интригу, роман имел в публике некоторый успех.

113

А. А. Григорьев

ва,пробивающаясясквозьрасщелиныплесневеющихнадгробных камней, слепое орудие жизни, естественное отвращение к мертвечине, — вот что такое реакция. На ней вы не построите начал и, повинуясь ей, не выйдете из заколдованного круга старой мысли и отрицания старой мысли, пойдете не вперед, а назад, сочтете отрицательные требования жизни за причудливый возврат к старому, дойдете до школ порчи вкуса, порчи здравого чувства изящного, поставите на одну доску вечного, всечеловеческого Шекспира с жеманным Расином и ходульным Корнелем, или, по крайней мере, станете находить в них большой смак. До всего можно дойти, если отпоры жизни принимать за первые крики живых, законнорождающихся чад ее.

На место отжившего может стать не теория, извлеченная логически из отпоров, созданная a contrario (по противоположениям), а новый живой принцип.

Рассматривая явления литературы, мы можем убедиться, что произведения, сочиненные с известными отрицательными целями, только свидетельствуют об отпоре, но никаких целей не достигают: одно отрицание не создает живого убеждения, без которого творчество невозможно.

Толькоживое,толькорожденное,толькопринявшееплоть и кровь, живет и действует. Только верование, принцип сердца, может наполнить жизнь содержанием. Верование, предшественницей которого бывает всегда реакция, обыкновенно растет незаметно, выходит наружу тихо, зреет в уединении, но самым первым своим появлением уже оскорбляет и раздражает как теорию, т.е. то, что жило и отжило, так и реакцию, т.е. то, что мечтает жить на основании резкой противоположности своей отжившему.

Принцип, вносимый в жизнь верованием, есть сначала бессознательное, но крепкое и коренное чувство*, а никогда не формула, ибо формула есть не что иное, как

* Убежденье хоть не скоро Возникает — но зато

Кто Колумба Христофора

Переспорить мог? Никто!

Я. Полонский

114

Эстетика народной жизни

Schall und Rauch, Umnebelnd Himmels-glut...

звук и дым Вокруг огня небес!40

Принцип этот никогда не есть только отрицательный, потомучтоондансамоюжизнью,каксвободныйпродуктее,ане как орудие против отжившего.

Принцип этот есть, одним словом, новое слово жизни и искусства,болееилименееобширноеобъемом,новсегдарожденное, а не искусственно сделанное, всегда гениальное, т.е. с мировыми силами связанное.

Первый признак истинно нового или гениального есть присутствие в нем собственного, ему только принадлежащего содержания: оно всегда носит, так сказать, во чреве нечто такое, о чем и не грезилось реакции, но вместе с тем и все предшествовавшееемуестьегозаконноедостояние.Оновсемуродное, и притом кровное родное, и прошедшему, и настоящему, и будущему, но, ни с чем не разрывая связи, все себе усваивая, все обнимая любовью, оно никогда не теряет своего, особенного, потому, что есть нечто в высшей степени сознательное. Оба эти последствия, два этих других признака выводятся из одного источника.

У гениальных натур (потому что о них говорится, когда говорится о новом слове жизни и искусства) созерцание не разорванное, а цельное. Нося в себе будущее, они, однако, видят осязательно живую связь этого будущего с настоящим и прошедшим, знают, что последний шаг прошедшего ведет к настоящему, что этого шага миновать нельзя, но нельзя на нем и остановиться. Мерно, тихо, осторожно, чуждая слепого бунта противформ,идетвпередтворческаясила*.Онаосмыслиттоль-

*  Так Пушкин от «Руслана и Людмилы», обработки единственного живого, что он застал в старом, единственного такого, в чем, не оскорбляя старых форм, освященных Ариостовым именем, восходит постепенно до «Капи-

танской дочки» и «Бориса». Так Гоголь от «Вечеров на хуторе», обработки

опять-таки единственного живого, что застал он в направлении исторических романов, доходит до «Шинели». Так в наше время Островский на-

115