Материал: Grigoryev_A_A_Apologia_pochvennichestva

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

наших тогдашних путешественников, ныне едва ли помнящий или постаравшийся забыть эти впечатления — описывал в «Телескопе» свое восхождение на башни Notre Dame и свое свидание с В. Гюго34. Да и не Гюго один; в молодых повестях и молодых безнравственных драмах А. Дюма, разменявшегося впоследствии на «Монте-Кристо» и «Мушкетеров», бьет так лихорадочно пульс, клокочет такая лава страсти, хоть бы в маленькомрассказе«Маскарад»иливдраме«Антони»(анадобно припомнить еще, что в «Антони» мы видели Мочалова — да и какого Мочалова!), что потребна и теперь особенная крепость нервов для того, чтобы эти веяния известным образом на нас не подействовали. Скажу более — они, эти веяния, должны были быть пережиты — все, от романов Гюго до «Мертвого осла и обезглавленной женщины» Ж. Жанена... Эти веяния отразились, и притом отразились двойственно, созидательно с одной стороны и разрушительно с другой, на деятельности полнейшей и даровитейшей художнической натуры тридца-

тых годов — Лажечникова.

Нет никакого сомнения, что перейти бездну, лежащую между написанными в карамзинском духе «Воспоминаниями офицера» и последующими романами, помогла Лажечникову юная французская словесность. Натура, богатая бессознательным чутьем, женственно-страстною впечатлительностью, но положительно лишенная самообладания, Лажечников, под влиянием веяния возвысившийся до «Ледяного дома» и «Бусурмана», переживши веяние, отдавши ему дань, упал до «Беленьких и черненьких»35, до драмы «Еврейка» и проч.

Поразительнейшее явление — этот огромный талант без всякого мерила, талант, в котором романтизм получил русский характер, талант, могущественный до создания истинно народных типов и бестактно сопоставляющий с этими типами фигуры сумасбродных художников а lа Кукольник, сладких мечтателей а lа Полевой — полнейшее оправдание мысли о допотопных организациях в мире искусства. Допотопное значение его особенно будет ясно, когда я буду говорить о народности и отношении к ней критического сознанья. Здесь я

271

А. А. Григорьев

беру его чисто как романтика, и притом русского романтика. Полнейшее выражение русского романтизма — это «Ледяной дом». Все, что в русском человеке есть непосредственно романтического, возведено до поэзии в лице Волынского — и не знаю, как читателям, а мне было удивительно смешно читать, как г. Афанасьев в «Атенее» тщился недавно доказывать, что в изображении Волынского Лажечников погрешил против исторической истины36. Да кому какое дело до настоящего исторического в поэтическом создании? Вот, например, не очень давно один английский историк доказал фактами, что Ричард III вовсе не был злодеем и извергом37. Что же? Шекспировский образ, созданный по тому представлению, которое уцелело в памяти народа, — потерял, что ли, от этого свою правду?..

Волынский Лажечникова — поэтический образ русского человека в трагическом положении, общественном и нравственном, а не обследование уголовно-политического процесса. Все его типические стороны взяты верно, взяты везде в меру, образ целен и закончен, — что, как говорится, и требо-

валось доказать.

А между тем, как ни оригинально создан тип Волынского, целый роман навеян романтическим веянием, и именно веянием романтизма юной французской словесности.

XII

Один из самых ярких представителей русского романтизма, если не самый яркий, был, без сомнения, Полежаев — и на его поэтической физиономии невольно должно остановиться, коснувшисьэтойэпохиромантизма.СтатьяБелинского,приложенная к теперешнему изданию его стихотворений, относится уже к сороковым годам, к третьему периоду развития Белинского, и у самого же Белинского, в «Наблюдателе» 1839 года, найдется заметка о Полежаеве, написанная несколько в ином тоне, чем эта статья38. В этой библиографической заметке, отличающейся необыкновенным лиризмом, исполненной первого упоения, которое давали примирительные формы филосо-

272

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

фии Гегеля, — проповедовалось, что поэт не есть воркующая горлица и т.д. Это место так известно, что я не считаю нужным прибегатьквыписке.Идеаломпоэта,поэтомпопреимуществу, являлся для критика олимпийски спокойный Гёте — и между тем в заметке Белинский прямо говорит то, чего недоговаривает в последующей статье: что Полежаев «был рожден великим поэтом». Важна здесь не самая эта мысль, которая, как всякая мысль, имеет свою правильную и неправильную сторону, — важна степень сочувствия критика к поэту.

Сочувствие перенеслось потом на другое явление, в котором полнее и могущественней выразились стихийнотревожные начала, волновавшие душу Полежаева, — на Лермонтова, т.е. нашло себе новую пищу, а не иссякло, не вымерло... В этом, если хотите, и заключается порешение вопроса о романтизме и отношениях к нему Белинского, как в эпилоге тургеневского «Рудина» заключается отчасти порешение вопроса о другом роде романтизма и отношениях к нему критического сознания в нашу эпоху.

В самом деле, вглядитесь пристальнее в ту поэтическую физиономию, которая встает из-за отрывочных, часто небреж- ных,номрачныхипламенныхпесенПолежаева, —выпризнае- те то лицо, которое устами лермонтовского Арбенина говорит:

На жизни я своей узнал печать проклятья. И холодно закрыл объятья Для чувств и счастия земли...39

Только Лермонтов уже прямо и бестрепетно начинает с того,чембезнадежноиотчаяннокончилПолежаев, —сположи- тельной невозможности процесса нравственного возрождения. О чем Полежаев еще стенает, если не плачет, — о том Лермонтов говорит уже с холодной и иронической тоской. Полежаев, рисуя мрак и ад собственного душевного мира, говорит:

Есть духи зла — неистовые чада Благословенного творца,

273

А. А. Григорьев

Удел их — грусть, отчаянье — отрада, А жизнь — мученье без конца.

И, описывая суд, совершившийся над падшими духами, кончает так:

С тех пор враги прекрасного созданья Таятся горестно во мгле — И мучит их и жжет без состраданья Печать проклятья на челе.

Напрасно ждут преступные свободы, Они противны небесам — Не долетит в объятия природы Их недостойный фимиам40.

Лермонтов — без страха и угрызений, с ледяной иронией становится на сторону тревожного, отрицательного начала в своем «Демоне» и в своей «Сказке для детей»; он с ядовитым наслаждением идет об руку с мрачным призраком, им же вызванным: видит вместе с ним

...с невольною отрадой, Преступный сон под сению палат, Корыстный труд пред тощею лампадой И страшных тайн везде печальный ряд...

ловит, как этот же зловещий призрак,

...блуждающие звуки, Веселый смех и крик последней муки,

подслушивает «в молитвах — упрек»,

В бреду любви бесстыдное желанье, Везде обман, безумство, иль страданье41.

274

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

Состояниедуха,конечно,болеепоследовательное,ноедва ли не более насильственное — нежели дрожь и зноб страдания и страха, смешанные с неукротимою страстностью и гордостью отчаяния, которые слышны в полежаевских звуках...

Мрачные, зловещие предчувствия, терзавшие душу Полежаева и вырывавшие из души его энергические стоны вроде пьесы «Осужденный», в особенности ее начала, —

Я осужден к позорной казни, Меня закон приговорил; Но я печальный мрак могил На плахе встречу без боязни, Окончу дни мои как жил. К чему раскаянье и слезы

Перед бесчувственной толпой, Когда назначено судьбой Мне слышать вопли и угрозы

Игул проклятий за собой? Давно душой моей мятежной Какой-то демон овладел,

Ия зловещий мой удел, Неотразимый, неизбежный, В дали туманной усмотрел...

Не розы светлого Пафоса, Не ласки гурий в тишине, Не искры яхонта в вине, Но смерть, секиры и колеса Всегда мне грезились во сне.

(«Стихотворения Полежаева».

Москва. 1857 г. Стр. 59, 60).

Эти мрачные, зловещие предчувствия — звучащие стоном и трепетом ужаса — совершенно понятны будут, если читатели припомнят выписку, сделанную мною в начале сей статьи из глубокой по смыслу книги А. де Мюссе, и подумают, какую

275