Сейчас мы располагаем рядом судебников (кодифицированных законов) от шумерского до нововавилонского периода. Материал судебников можно сопоставить с огромным количеством частных и государственных правовых документов и иллюстрировать не меньшим числом писем и административных распоряжений. Это, в свою очередь, помогает ассириологам установить местные и хронологические различия в судебной практике и отметить изменения социальной и политической ситуации, что открывает новые и неожиданные возможности для исследований. Никакая другая ранняя цивилизация не может предоставить исследователю материал по экономической истории в таком изобилии и на протяжении столь долгого периода. Сохранилось также немало текстов, которые принято именовать литературными. Мы располагаем пространным мифом ''О сотворении мира'' и множеством других, более кратких; прославленный ''Эпос о Гильгамеше'' дошел, правда, в поздней, усложненной редакции, но сохранились и более ранние его фрагменты, а также несколько восходящих к древним шумерским прототипам рассказов о богах и героях божественного происхождения, их подвигах, победах и страданиях. Захватывающее содержание и несомненная связь повествования с тематикой и даже с некоторыми эпизодами, известными, из мифов соседних народов, придали текстам особое значение в глазах ассириологов и ученых, занимающихся мифологией других народов. Эти тексты вызвали гораздо больший интерес, чем чисто религиозные произведения - многочисленные молитвы, заговоры, плачи. Наконец, в поле зрения ассириологов попала и обширная клинописная литература научного характера - руководства для предсказателей, различные учебники, от шумеро-аккадских словарей до ученых комментариев и теологических рассуждений. Лишь немногие ассириологи рискнули окунуться в море этих монотонных и труднодоступных документов.
Ассириология, безусловно, принадлежит к наукам, скрытым от взоров широкой публики, которая в лучшем случае видит только ''фасад'' - популярные книжки (как правило, их уровень плачевно низок), написанные для любознательных, но малосведущих читателей. Между тем за этим ''фасадом'' без малого сто лет упорно трудится небольшая группа ассириологов, и круг их исследований непрерывно расширяется. Правда, часто они выбирают определенный период истории или объект изучения - одни по собственному усмотрению, другие потому, что невозможно охватить весь объем доступного материала. В этих обстоятельствах естественно спросить, каково же положение на сегодняшний день, как далеко мы продвинулись по части понимания и толкования письменных источников, а также установления связей между текстами, археологическими находками и прочими памятниками. Есть ли какие-то основания утверждать, что работа, уже давно ведущаяся в университетах Европы, Америки и Азии, в полной мере использует тот замечательный духовный опыт, который подарили западной науке клинописные надписи?
Чтобы ответить на этот вопрос, я считаю необходимым сначала установить, чем были эти таблички для тех, кто их писал. Я не хочу придавать им чрезмерное значение или возвеличивать их литературные достоинства, исходя сознательно или бессознательно из наших обусловленных современной культурой вкусов. Однако в чем же значение этих надписей для нас, представителей поздней и чуждой цивилизации, для которых они вовсе не предназначались?
Для того чтобы понять, чем являлись эти таблички для их авторов, надо знать, что все письменные документы, найденные при раскопках в Месопотамии (а также и те, которые будут еще обнаружены), имеют двоякое происхождение. Их следует тщательно разграничивать и каждую группу исследовать в ее собственном контексте; только тогда можно ожидать удовлетворительного ответа на поставленный вопрос.
К первой относится большая группа табличек, лежащая, если можно так выразиться, в русле традиции. Я имею в виду корпус литературных текстов, которые старательно сохранялись, проверялись и передавались из поколения в поколение целой армией образованных и высококвалифицированных писцов. Ко второй группе принадлежит множество самых разнообразных текстов, объединенных тем, что все они отражали повседневную деятельность ассирийцев и вавилонян. Обе эти группы развивались параллельно, и каждая из них лишь в ограниченной степени соприкасалась с другой. При этом нельзя забывать, что документы второй группы никогда не могли бы быть написаны, - не будь той культурной среды, которую столь успешно сохраняла и поддерживала писцовая традиция.
Заметим, кстати, что в предложенное мной деление, основная цель которого - отметить ведущую черту каждой группы, не укладываются те тексты, которые, как мы увидим, представляют живую литературную активность жителей Месопотамии. Питательной средой этой литературы была также древняя традиция. Однако тексты не предназначались для чтения, а передавались устно. Поэтому в них отразился - пусть на ином стилистическом уровне - язык определенного времени и конкретной местности.
Среди табличек, лежащих в русле литературной традиции, мы встречаем значительное количество текстов, которые царские писцы (по-видимому, существовали целые семьи, а возможно, и местные школы писцов) считали своим долгом тщательно и многократно переписывать, наблюдая за тем, чтобы непрерывность передачи не была нарушена. Эта деятельность успешно продолжалась без малого два тысячелетия. Стремление сохранить письменную традицию - важная черта, месопотамской культуры. Естественно было бы предположить, что в основе лежало желание сохранить некую совокупность священных текстов или желание укрепить одну традицию в противовес другим. Однако в Месопотамии непрерывность традиции объясняется чисто практическими, но весьма действенными причинами, не связанными с идеологическим давлением. Дело в том, что необходимой частью обучения каждого писца считалось точное копирование текстов, лежащих в русле традиции. Чем дольше и продуманней велась подготовка писцов (а такая тщательная подготовка была естественна для крупных городов, где требовалось больше писцов и было больше охотников обучаться), тем больший размах принимало копирование памятников.
В результате возникали многочисленные частные собрания, каждое из которых располагало известным количеством традиционных текстов. Личный вкус владельца и особые условия подготовки писцов определяли характер этих частных библиотек. Не исключено, что различные объединения писцов, прикрепленные к храмам и дворцам или просто получавшие от них какую-либо поддержку, использовали чужие собрания, чтобы восполнить нехватку нужных школе учебных материалов. Таким образом, многие писцы, жившие в разных концах Вавилонии и Ассирии, оказались владельцами литературных текстов, переписанных ими или в годы ученичества, или позднее, когда они руководствовались уже собственным вкусом. Списки одних и тех же текстов хранились поэтому в разных районах страны. Широкое распространение литературных текстов и тот факт, что материалом для письма служили прочные глиняные таблички, определили сохранность основного материала в виде некоего литературного корпуса, находившегося в постоянном обращении со второй половины II тысячелетия до н. э. и до периода Селевкидов или даже до аршакидских правителей Месопотамии. Благодаря тем же обстоятельствам литературные тексты уцелели среди обломков разрушенных городов и в последующие два тысячелетия.
Вероятно, вопрос о степени изменений, которые литературный корпус претерпел в результате бесконечных переписываний в течение столь продолжительного периода, навсегда останется спорным. Может быть, некоторые тексты были исключены, а другие пострадали от времени и произвола переписчиков. Мы знаем, что все города Месопотамии, большие и малые, неоднократно разрушались врагами, а уровень воды в Нижней Месопотамии постоянно поднимался. Кроме того, многие города древней Месопотамии сейчас заселены и поэтому недоступны лопате археолога. Правда, утраты - потенциальные и действительные - в известной мере восполняются благодаря счастливому стечению обстоятельств. Например, глиняные таблички использовались как строительный материал при сооружении стен. Так дошли до нашего времени целые архивы. Некоторые поселения сохранились потому, что и победители и побежденные покинули их, а развалины остались под защитным слоем песка или растительности. Наша осведомленность, таким образом, в большей степени - дело случая. При этом нельзя не учитывать, что в процессе передачи традиционных текстов с ними могли происходить определенные целенаправленные изменения: что-то опускалось, что-то добавлялось. Эта проблема сложна, и не следует ожидать ее окончательного разрешения. Существует, однако, реальная возможность приступить к плодотворному ее исследованию.
Последнему великому царю Ассирии Ашшурбанапалу (668- 627 гг. до н. э.) удалось собрать в своей столице Ниневии коллекцию глиняных табличек, которая с полным правом может быть названа первой систематизированной библиотекой древнего Востока. Почти все таблички, составлявшие его коллекцию, сейчас находятся в Британском музее. Многие из них изданы или достаточно подробно описаны в каталогах. Это была не частная библиотека какого-то писца или семьи писцов, она не принадлежала школе, но была собрана по царскому приказу со всех концов Месопотамии, и в силу этого мы вправе утверждать, что библиотека Ашшурбанапала охватывала основную массу, если не всю совокупность традиционных текстов. Наше утверждение подкрепляется составом хотя и небольшого, но все же достаточного количества частных коллекций клинописных табличек. Эти собрания слишком рассредоточены во времени и удалены друг от друга - от Ашшура и Харрана на севере до Вавилона, Ниппура, Ура и Борсиппы на юге, - чтобы дать нам возможность проверить полноту библиотеки Ашшурбанапала. Подтверждением всеобъемлющей ее полноты служат также находки табличек из писцовых школ за пределами Месопотамии, где иноземные писцы обучались аккадской и шумерской письменности.
Если исключить поздние, сугубо специальные астрономические тексты вавилонского происхождения, содержание этих коллекций свидетельствует о том, что библиотека Ашшурбанапала в Ниневии в основном правильно отражает картину писцовой традиции. Конечно, частные коллекции и царская библиотека неизбежно отличаются друг от друга, да и в собрании Ашшурбанапала имеются кое-какие пробелы; вероятность сохранения небольших собраний текстов невелика, и даже в больших собраниях многое оказывается утраченным. И хотя сохранилось менее четверти всех традиционных текстов, причем многие из них дошли до нас в весьма плачевном состоянии, а также, несмотря на случайность находок и (это тоже нельзя недооценивать) их публикации, общая картина, которая встает перед нами после рассмотрения рассредоточенных по всей стране коллекций, позволяет утверждать, что литературные тексты Месопотамии принадлежат к единому, последовательному и непрерывному потоку. Когда ассириологи научатся прослеживать судьбы отдельных групп литературных памятников на протяжении всей истории их передачи от поколения к поколению, они глубже проникнут в законы, управляющие этим потоком, и, возможно, когда-нибудь прольется свет на тенденциозность и идеологическую подоплеку и иные особенности текстов, не отразившиеся прямо ни в их содержании, ни в словесном выражении.
Нам предстоит обсудить еще один вопрос, связанный с письменной традицией: каков примерно общий объем всех текстов?
Прежде всего, бросается в глаза, что во всех собраниях научные тексты преобладают над литературными, а среди первых чаще встречаются такие, которые ассириологи обычно называют гадательными. Эти гадательные таблички разбиты на огромное количество однострочных рубрик, каждая из которых описывает некое конкретное событие. В них указано, к чему может привести в будущем какое-либо точно охарактеризованное происшествие, о чем свидетельствует поведение или внешний вид животного, что сулят отклонения от нормы в строении тела человека и животного или удивительные формы растений, перемещения звезд, Луны и Солнца, атмосферные явления и многое другое. В каждом случае описание сопровождается предсказанием, касающимся либо судеб страны, либо участи того человека, к которому, по мнению прорицателя, имеет отношение это событие (если оно не было вызвано специально для того, чтобы получить информацию о будущем). В библиотеке Ашшурбанапала было более трехсот таких табличек, каждая из которых содержала от восьмидесяти до двухсот записей подобного рода.
Следующая по численности группа текстов содержит около двухсот табличек совершенно иного содержания. Она включает группы клинописных знаков и их комбинации с указанием правил чтения, а также списки шумерских слов с переводом на аккадский, подобранные каждый по определенному принципу, но все вместе составляющие своего рода словарь. Кроме того, сюда входят списки редких слов с объяснениями по-аккадски. Короче, эта группа текстов охватывает, подобно энциклопедии, все, что нужно для обучения писцов искусству письма, как на аккадском языке, так и на принятом в литературной традиции шумерском. Двуязычие писцов отразилось во многих шумерских магических формулах и молитвах, снабженных между строк аккадским переводом. Такие тексты занимают более ста табличек.
Примерно столько же табличек содержат циклы заклинаний целью которых было очищение человека или отвращение от него злых сил, а также то, что принято именовать ''этической литературой'', - басни, поговорки и разные мелочи, которые попали каким-то путем в этот корпус канонических текстов. Надо отметить, что собственно эпические произведения (такие, как ''Эпос о Гильгамеше'', миф ''О сотворении мира'', сказания об Эрре, Этане, Зу и т. д.) занимают всего тридцать пять - сорок табличек из семисот, перечисленных до сих пор.
Существование еще двухсот или более табличек можно допустить с большей или меньшей степенью вероятности благодаря наличию отдельных фрагментов и упоминаний о них в каталогах табличек. Исходя скорее из общих пессимистических установок, чем из каких-либо рациональных соображений, к тем девятистам табличкам, которые у нас получились в итоге, надо добавить еще одну треть, и тогда в нашем распоряжении окажется общее число табличек, хранившихся во дворце Ашшурбанапала в Ниневии. На всякий случай можно присоединить к этому числу еще три сотни, и тогда максимальный объем корпуса традиционной клинописной литературы составит полторы тысячи табличек.
Стараться точно подсчитать общее число строк во всех табличках - дело довольно бессмысленное. Я, однако, не сомневаюсь, что в этом смысле собрание оставило бы далеко позади ''Ригведу'' (примерно равную ''Илиаде'') и эпические произведения Гомера, а также Ветхий и Новый завет, которые по количеству стихов ненамного превосходят эти произведения. Общее число строк нашего собрания, возможно, приблизится к ''Махабхарате'' (сто девяносто тысяч стихов), а может быть, и превзойдет ее.
Следует добавить, что все эти цифры относятся к исходным текстам: многочисленные копии в расчет не принимаются. В царской библиотеке Ниневии было до шести экземпляров некоторых памятников, что весьма помогает восполнению лакун и восстановлению их первоначальной структуры. Так как копирование определенных табличек было существенной частью обучения писцов, то те работы, переписывание которых входило в первую ступень обучения, сохранились в большем числе копий, чем отнесенные к более высокой ступени - ее достигала лишь небольшая группа обучавшихся.
Теперь уместно определить, что же следует считать характерными чертами этого корпуса. Я постараюсь при этом избежать свойственной ассириологам профессиональной близорукости.
Во-первых, следует отметить, что уже на весьма ранней ступени своей истории почти все эти памятники отличаются приверженностью к определенным формулам и установившемуся расположению материала. Для некоторых важнейших групп документов процесс стандартизации начался рано, в третьей четверти II тысячелетия до н. э. Особенно это относится к энциклопедическому жанру. Стандартизация продолжалась, охватывая все новые группы документов, пока, наконец, писцы Ашшурбанапала не собрали и не переписали отдельные таблички в небольшие группы, имевшие ограниченное распространение, подобрав их по тематическому принципу, снабдив заглавиями и обозначив цифрами порядок внутри каждого раздела.
Стандартизация способствовала сохранению первоначального содержания вопреки воздействию изменяющихся концепций и вкусов: устаревшие тексты, которые в иных условиях могли бы бесследно исчезнуть, сохранялись. Для ассириологов стандартизация величайшее благо. Обычно им приходится работать с обломками табличек из различных раскопок и со случайными находками, сплошь и рядом содержащими текст, обрывающийся где-то в середине, а иногда сохранившими только начало или окончание строк. Но именно благодаря тому, что в массе литературного материала почти все поддающиеся определению фрагменты восходят, где бы они ни были найдены, к одним и тем же стандартным версиям, ассириолог часто может по небольшим фрагментам восстановить весь текст.
Содержание табличек ясно показывает, что клинописная литература, которую сами жители Месопотамии считали достойной переписывания и передачи потомкам, касалась прямо или косвенно деятельности предсказателей и жрецов, специализировавшихся на изгнании злых духов. Лишь весьма небольшая часть табличек содержит то, что мы, воспитанные в западных традициях, назвали бы литературными произведениями. Можно с достаточными основаниями утверждать, что имеется всего пятьдесят-шестьдесят табличек, содержащих кроме собственно эпических текстов (они занимают, как говорилось выше, тридцать пять - сорок табличек) довольно плоские наборы житейских советов, а также несколько табличек с молитвами, выражения и образы которых отличаются нестандартностью, хотя вряд ли именно эта особенность сыграла какую-нибудь роль при включении их в русло традиции.
Эпические тексты вполне созвучны эстетическим вкусам и идейной атмосфере Запада, поскольку западная культура выросла на литературных и религиозных традициях Греции и Палестины, возродившихся в новом ключе в средневековой Европе. Вот почему, сознательно или бессознательно, мы совершаем две явные ошибки: преувеличиваем значение весьма немногочисленных в месопотамской литературе эпических текстов и недооцениваем традицию в целом именно из-за недостатка текстов, к восприятию которых мы подготовлены лучше всего.
В сохранившихся фрагментах удивляет отсутствие исторической литературы: нет текстов, которые бы подтверждали, что писцы считают себя и поддерживаемую ими традицию существенной частью некоего исторического континуума месопотамской цивилизации. Правда, нам известны несколько поздних хроник, списки царей, небольшое количество копий древних царских надписей, легенды о первых царях и теологические объяснения различных исторических событий, записанные в период до стандартизации. Однако то, что могло бы связать литературные и интеллектуальные традиции, в которых воспитывались месопотамские писцы, с точными временными и пространственными координатами или с социально-экономическими реалиями, не считалось достойным упоминания.
Та же оторванность от внешних условий проявляется и в полном отсутствии полемики в литературе подобного типа. Все утверждения делаются вне зависимости от религиозного и идеологического влияния и даже политического нажима. И дело вовсе не в отсутствии возможности для выражения недовольства или критики существовавших порядков: ритуальные плачи и молитвы, написанные или переделанные специально для царей, бесчисленные предсказания в гадательных текстах давали для этого достаточный простор. Полемическая критика прослеживается в греческих текстах, где она усилена еще и дидактическим тоном изложения. Очевидно, в Месопотамии не было соперничества между школами, не существовало противоречия между культурными воззрениями писцов и их окружения, как в самой стране, так и за ее пределами. Такое противоречие постоянно ощущается, скажем, в Ветхом и Новом завете, где оно придает особый характер и напряженную остроту не только прагматическим высказываниям, но и чисто описательным пассажам. Личность писца, его верования и стремления в клинописной литературе начисто отсутствуют; в текстах не отражаются ни религиозные, ни философские воззрения, мы не найдем там конструктивных политических идей; не раскрываются и представления о роли и правах человека в этом мире.
Объясняется это весьма просто. Те тысяча двести или несколько более табличек, которыми мы располагаем, - не более чем справочная библиотека, приспособленная к нуждам предсказателей или практиков-магов, отвечавших за духовное спокойствие царей и других знатных лиц. В корпус входят также различные руководства для прорицателей, целью которых было обучить магическим наукам людей, подвизающихся в этой важной области, и дать им необходимую техническую подготовку. Литературные тексты попали в корпус случайно и вряд ли в силу их художественных достоинств, а скорее потому, что переписывание подобных текстов входило в традиционный курс обучения писцов. Таким образом, корпус текстов следует рассматривать и использовать только с учетом той цели, для которой он был составлен и сохранялся теми, кто обращался к его помощи. Что касается литературных текстов, то их надо рассматривать, прежде всего, исходя из того, какое место они занимали в русле традиции.
Однако ассириологи как в прошлом, так и в настоящем подходят к этим текстам с совершенно иной точки зрения. Они ищут в них первобытную мудрость, наполненную скрытым смыслом космологию, величие мифологических подвигов, обаяние или жестокость примитивной социальной организации и экономики, в которых отражалось бы развитие идей, лежащих за пределами исторического исследования. Ассириологи стремятся найти в них увлекательные легенды, анекдоты, свидетельства иных нравов - короче, все то, что западные ученые, начиная с Геродота, стремились отыскать на периферии своего собственного ''нормального'', как они считали, мира. И эти поиски, если судить по научно-популярным книгам, принесли плоды.
На исследовательскую работу ассириологов эта установка повлияла в различной степени. Одни ученые безнадежно запутываются в попытках прибавить сколько-нибудь убедительные ассириологические данные к Ветхому завету, другие в беспорядочно набранных примерах, вырванных из контекста, находят подтверждение новейшим модным теориям в области антропологии, истории религии или экономики. Даже лингвистические исследования клинописных текстов не свободны от предвзятости и тенденциозности. Аккадский язык, совершенно справедливо на ранней стадии определили как семитский, но при этом его стремились - и до сих пор стремятся - уложить в прокрустово ложе какого-либо иного семитского языка, который произвольно рассматривается как нормативный. Часто это происходило не из личных пристрастий ученого, а вследствие соображений, возникающих в поисках ''права на существование'' ассириологии как таковой не только в глазах представителей других дисциплин, но и самих ассириологов. Такая психологическая ситуация породила и продолжает порождать много тенденциозных, статей и книг. Та же самая причина влияет, хотя и менее заметно, на масштаб ассириологических исследований. Она оказывает немалое влияние, обычно подсознательно, на выбор тем. Предпочтение отдается определенным типам литературы, мифологическим мотивам, социальным и экономическим ситуациям, которые так или иначе соответствуют или, наоборот, противостоят тому, к чему привык воспитанный культурой Запада исследователь.
Вернемся, однако, к литературным текстам. Рассматривая их с точки зрения тем и стиля, необходимо учитывать тот факт, что имеются хотя и скудные, но все-таки бесспорные свидетельства существования в Месопотамии богатой и разнообразной устной литературной традиции. Она существовала, по-видимому, не только до того времени, когда письменная традиция подверглась стандартизации, или ''канонизации'', но также сопутствовала этому периоду и продолжалась после него. Мы знаем, например, о существовании циклов песен, главным образом любовных, отличавшихся, как это было принято на древнем Ближнем Востоке, патетической, квазирелигиозной фразеологией, военных песен, исполнявшихся во время битвы, а также песен, восхвалявших царя. Мы знаем о придворных повестях и легендах, сочинявшихся в честь царей, как грозных, так и любимых, о простонародных рассказах, порой игривых, а порой и ''соленых''. Хождение имели разные страшные предсказания, облеченные в поэтическую форму политические диатрибы, загадки и басни о животных. Мы знаем об этом благодаря отдельным табличкам, переписанным по чистой случайности и сохранившимся в единственном экземпляре, поскольку тексты такого рода не входили в русло традиции. Тем не менее, тот факт, что они сохранились, позволяет допустить наличие нескольких литературных жанров, принадлежавших к традиции, отличавшейся как по содержанию, так, вероятно, и по целям от той письменной традиции, которая составляет предмет нашего исследования. Назвать эту традицию просто устной было бы упрощением, ибо не следует игнорировать возможность того, что различия между первой и второй традициями возникли в результате или языковых условий, или использования какого-то иного нестойкого материала для письма.