«БИБЛИОМАН, У НЕГО ВО ВЕКИ ВЕКОВ СОХРАННО БУДЕТ»: Сергей Кулаковский и Арсений Кулаковский, их вынужденные биографии второй четверти ХХ века -- польская и советская
Андрей ПУЧКОВ
Это первая связно-портретная публикация биографической канвы двух сыновей Юлиана Андреевича Кулаковского (1855-1919), заслуженного профессора Императорского университета св. Владимира, -- первого в Российской империи автора трёхтомной летописно-синтетической «Истории Византии» и других сочинений о древней истории, созданных в Киеве на рубеже XIX и ХХ веков.
О судьбе и делах старшего, Сергея Юлиановича, известно многое; о младшем, у которого была только судьба, -- практически ничего.
Даты жизни -- у Сергея конкретные: 4(16).07.1892, Киев -- 11.03.1949, Лодзь, похоронен в Варшаве; у Арсения расплывчатые: 1893, Киев -- конец 1930-х, Киев.
Сергей Кулаковский в 1911-м окончил Вторую киевскую гимназию (Бибиковский бульвар, 16; ныне -- бульвар Тараса Шевченко), в 1911-1915-м изучал славянскую филологию на историко-филологическом факультете Университета св. Владимира, где среди прочего слушал отцовские лекции по Риму и Византии, сдавал ему экзамены (сохранилось прошение о сдаче экзамена по истории римской литературы с оценкой, вписанной рукой отца: «весьма удовлетворительно», 12.12.1912), но, конечно, не только ему: главным славистом Университета был Тимофей Дмитриевич Флоринский (1854-1919), опекавший сына коллеги (и друга), а наиболее увлечённым -- и увлечённость эту передававший слушателям -- моложавый Владимир Николаевич Перетц (1870-1935), будущий академик и страстотерпец, учеником которого Сергей Кулаковский называл себя впоследствии.
Будучи студентом, он выступал в Университете с докладами: «Стоглав в свете новых исследований В. Н. Перетца» (1912) и «Язык песен, записанных в сёлах Забеле, Карповичи и Березовая Белостокского уезда Гродненской губернии» (зачитан В. А. Розовым 9.12.1913), -- это были места, связанные с юностью матери, Любови Николаевны Кулаковской (урожд. Рубцовой; *f 1914), с лесной дачей «Карпинец» близ деревни Суховоль Гродненской губернии.
Юлиан Кулаковский в письме В. С. Иконникову от 15.07.1914 (из Красной Поляны) писал: «Мой старший сын, филолог, очень хочет побывать на [Археологическом] съезде [в Пскове], и мы поедем вместе». Поездка не состоялась: началась война.
В 1915-1916-м Сергей учился на факультете романо-германской филологии Санкт-Петербургского университета, где и получил диплом. Жил в это время, по-видимому, в семье дяди, Платона Андреевича, тайного советника, бывшего варшавского профессора, автора непревзойдённых филологических исследований об иллиризме 18301840 -х [1]. Вернувшись в Киев, Сергей преподавал российскую словесность в Коммерческом институте (Киевском институте народного хозяйства; ул. Бульварно-Кудрявская, 26, и Бибиковский бульвар, 22-24), которым руководил Митрофан Викторович ДовнарЗапольский (тоже коллега отца), и в Женской гимназии при Киевской евангелическо-лютеранской церкви (ул. Лютеранская, 20) -- до её закрытия в 1921-м.
Арсений и Сергей Кулаковские, Вильнюс, 1895 Публикуется впервые. Из коллекции Виктора Короткого
Сохранилось два письма от 16.08.1921 Сергея Кулаковского и Адольфа Израилевича Сонни (1861-1922) -- славяноведу Андронику Иоанникиевичу Степовичу (1856-1935) по поводу сдачи магистерского экзамена по сербской народной словесности.
Первое: «Отъездом [Н. Л.] Туницкого [Сергей] Кулаковский поставлен в очень трудное положение: все экзамены сданы, кроме славянской литературы. Он должен пройти через факультетское заседание... Если ему не удастся сдать экзамен, он не может окончить своей магистерской подготовки. Очень прошу Вас, не откажите. Преданный Вам Сонни».
Второе: «Дело мое спешное, -- пишет Сергей, -- и А. И. Сонни меня сам прислал к Вам. Я работаю день и ночь, и не могу сейчас терять много времени на беготню. Сделайте милость и придите выполнить эту формальность. Неужели такой второстепенный для меня предмет не даст возможности закончить то дело, которое уже через три дня нельзя будет провести?.. Убедительнейше прошу Вас прийти -- мое положение иначе совсем безвыходное.» Не очень-то любезно написано, зато искренне. Степович, конечно, откликнулся, и отметил на листике Сонни: «Я проэкзаменовал магистранта Кулаковского. Отв. удовлетворительно. А. Степович» [2].
Академик Михаил Павлович Алексеев, перечисляя доклады, сделанные в Историко-литературном обществе при Университете (основано 15.10.1917), упоминает о докладе Кулаковского «Сказание о чудотворной иконе Богоматери Марии Римлянки». В 1923-м в ленинградском Госиздате в переводе с английского и с предисловием Кулаковского издан труд Джеймса Келли «Испанская литература» (репринт 2015 г.). Кроме этого предисловия, мне известна лишь одна его публикация в России: «Состав сказания о чудесах иконы Богоматери Римлянки» в «Сборнике статей в честь академика Алексея Ивановича Соболевского, изданном ко дню 70-летия со дня его рождения Академиею наук по почину его учеников» (под редакцией академика Н. Перетца. Ленинград, 1928, с. 470-475; под статьёй дата: 21.12.1926) -- логичное следствие доклада «Сказание о чудотворной иконе Богоматери Марии Римлянки», сделанного в заседании Историко-литературного общества при Университете св. Владимира ещё в 1921-м. Академик Перетц и Алексей Соболевский, приятели отца, сильно рисковали, приняв к публикации статью не вернувшегося из заграничной командировки российского слависта.
В 1919-1921-м, в самое тяжёлое время, Сергей служил ассистентом на кафедре всеобщей литературы Университета (с 13.04.1919). В августе 1919-го, за две недели до бегства большевиков из Киева, за подписью одиозного «комиссара Университета» Владимира Мицкуна (1891-1938), будущего замначальника Особстроя НКВД СССР, было выдано удостоверение: «Настоящее удостоверение от Киевского Университета за надлежащими подписями и приложением печати дано Сергею Юлиановичу Кулаковскому в том, что он состоит членом Преподавательской коллегии сего Университета», то есть является преподавателем.
В 1921-м Кулаковский защитил в Киеве диссертацию «Легенда об образе Богоматери Римской в древнерусской литературе» (издана по-польски «Legenda o obrazie Matki Boskiej Rzymskiej w literaturze staroruskiej» отдельным томом «Prace Towarzystwa Naukowego Warszawskiego», 1926) и получил доцентуру в Московском университете. В 1923-1924-м, сбежав в научную командировку летом 1923-го, учился в Лейпциге, затем в Практической школе высших исследований в Париже. С 1925-го -- в Польше навсегда.
С января 1926-го -- доцент русской литературы в Польском Свободном университете (Wolna Wszechnica Polska), преподавал российскую словесность в Варшавском университете, Высшей школе торговли и Школе политических наук, с 1933-го -- ещё и в Варшавской Политехнике. Выпустил двумя изданиями трёхсотстраничный учебник русского языка: «Pierwsza ksi^zka do nauki rosyjskiego» (Львов, Варшава, 1934; «Pierwsza ksi^zka do nauki j^zyka rosyjskiego», 2-е издание, пересмотренное и дополненное, 1939). Делегат Первого (Прага, 1929) и Второго (Варшава, 1934) съездов славистов, на которых выступал с русскоязычными докладами («Современные русские поэты», «О романтизме в современной польской поэзии», «Ложнонародная поэзия в русской литературе XIX века»). Публиковался (чаще под псевдони - мом «Капитан Немо») в «Литературных ведомостях»: «Польша и Лесков» (1927, № 24), «Польша и Блок» (1927, № 37).
Д-р Тадеуш Зенкевич (Tadeusz Zienkiewicz, 1930-2017), профессор Высшей педагогической школы и Университета Warminsko-Mazurski в Ольштыне, материалами статьи которого я здесь пользуюсь, подчёркивал, что биография Кулаковского характерна для беженцев из России -- поляков или людей, ощущавших связь с Польшей и польской культурой. Воспитанные зачастую в среде двух культур, польской и русской, и двух вероисповеданий, католического и православного, в Польше они становились польскими или русскими писателями, участвовали в русской (эмигрантской) и польской литературной жизни, писали на одном языке или на обоих [3]. Семья Кулаковских была православного вероисповедания невзирая на то, что Юлиан Андреевич тяготел -- под влиянием Вл. Соловьёва -- к католичеству [4]. Польско-белорусско-немецкие корни отца и «великорусские» корни матери, воспитание в духе толерантности ко всем нациям, ненависть к ксенофобии оказались достаточным основанием для выбора Сергеем Юлиановичем Польши как второй родины.
Осенью 1929-го на съезде славистов в Праге он прочёл доклад, представлявший обзор книги «Современные поэты в очерках Сергея Кулаковского и переводах Михаила Хороманского» (издана в Берли - не, 1929). Характеризуя явления в польской поэзии, преимущественно поэтов «Молодой Польши», Кулаковский и в книге, и в докладе последовательно сопоставлял их с известными русскоязычному читателю явлениями в поэзии русской, указывал на параллели в литературной жизни, сравнивал польских поэтов с российскими, обращал внимание на польско-российские литературные контакты [5]. Тем не менее, труд не был образцом компаративистики: Кулаковский пользовался аналогиями с целью облегчения восприятия польской поэзии российским читальщиком (как называл читателя по аналогии с купальщиком Сигизмунд Кржижановский). Он использовал, -- не всегда безупречно, -- определения, принятые в тогдашнем российском «либеральном» литературоведении, скажем: «народничество», «опрощение», вплоть до выяснения таких понятий, как «народность» или «примитивизм», -- характеризуя поэтов группы «Чартак» (Эмиль Зегадлович, Эдвард Козиковский, Янина Бжостовская), которые исповедовали францисканство, рустикальность и были близки немецкому экспрессионизму (так сказать, польскому акмеизму в немецкой стилистике Крихнера, Нольде и Мурнау). Но важным были, конечно, не эти «технические» особенности текста, а он сам. Хотя антологии переводов польских поэтов и печатались в СССР (1954, 1963, 1971), но лишь через семь десятилетий после Кулаковского/Хороманского, в 2000-м, санкт-петербургское издательство «Алетейя» выпустило образцовую двухтомную антологию «Польские поэты ХХ века» (от Леопольда Стаффа; составители Н. Астафьева и Вл. Британшиский), тем самым как бы утвердив корпус текстов, достойных популяризации вне Польши.
Обзорная русскоязычная брошюра «Ян Кохановский (15301930)» (Берлин: Петрополис, 1930), выпущенная к 400-летию поэта, была посвящена филологу-классику Фаддею (Тадеушу) Зелинскому, «апостолу славянского возрождения», российскому профессору, родившемуся в Украине (близ Звенигородки) и ставшему польским. Зелинский был оппонентом по докторской диссертации Юлиана Кулаковского «К вопросу о начале Рима» в 1888-м, и Фаддей Францевич, хорошо относившийся к отцу, тепло отнёсся и к его сыну, поселившемуся в Польше. Брошюрка о Кохановском это, скорее, биографический очерк о первом национальном поэте XVI века, нежели беседа о творчестве, иллюстрированная фрагментами стихотворений Кохановского (в переводах Кулаковского) с библиографией в приложении. Ян Парандовский жаловался на биографов польских писателей, мол, «наши писатели выглядят торжественно и немного печально, как на памятниках. Неизвестный скульптор, не забывший на надгробии в Зволене снабдить Кохановского перчатками, оказался красноречивее биографов поэта» [6]. Возможно, для эстетической целостности биографии эти перчатки и вправду важней, чем воспоминания безразличных современников. Это случай, когда фантазия реконструкции важнее правды оригинала. В таком жанре работал с антиками Зелинский, может, оттого -- по сходству метода -- Сергей Юлианович и посвятил ему это текст. «Современные писатели наверняка с завистью оглядывались на писателей древности: тем неоценимую услугу сделало время, уничтожив всё, кроме произведений» [7]. Говоря о патриотической лирике Кохановского, как сообщает один рецензент, автор «обнаружил прекрасные знания польско-русских отношений времён Стефана Батория» -- польского самодержца, упоминаемого в «Страшной мести» как «король Степан», которому служат казаки Иван и Петро. «Говоря об отдельных произведениях поэта, Кулаковский особенно подчёркивал их связь с античностью. Столь же умышленно он весьма подробно представил жизнь и творчество Кохановского на фоне европейской литературы его времени (что же до польской литературы, то он ограничился упоминаниями о ней)» [8].
В 1930-м Кулаковский участвовал в работе Второго Балтийского археологического конгресса (Рига), наверняка припоминая археологические занятия отца в Крыму 1890-х. Читал латышам лекции о польской литературе и по их следам сочинил статью «Польша в латвийской литературе» (Wiadomosci Literackie, 1930, № 47), вместе с Янисом Гринсом -- «Literatura lotewska» для шеститомной энциклопедии «Wielka Literatura Powszechna» (Варшава, 1930, т. 1, с. 747-760).
Сотрудничал с пражским изданием «Slavic Runschau», в котором опубликовал рецензии на русские переводы Мицкевича (1930, № 4), обзор «Der Einfluss der neuen russischen Lyrik auf die polnischen Dichter [«Влияние новой русской поэзии на польских поэтов»]» (1931, № 1, с. 8-13), среди прочего -- о влиянии Николая Гумилёва на Эдварда Козиковского, Велимира Хлебникова -- на Юлиана Тувима, Маяковского -- на поэтов группы «Скамандр» (Тувим, Антоний Слонимский, Ярослав Ивашкевич, Казимеж Вежиньский, Ян Лехонь). В газете «Wiadomosci Literackie» вспомнил о Василии Розанове (1930, № 28), в 1932-м опубликовал рецензию на «Медного всадника» в переводе Тувима. Присоединился к празднованию 100-летней годовщины «Пана Тадеуша» (1934), опубликовав в посвящённом Мицкевичу номере литературного ежемесячника «Камена» (1934, № 10) статью «Произведения Адама Мицкевича в переводах на русский язык». Интересовался российскими контекстами в биографии Мицкевича, его знакомствами в петербургских кругах (Пушкин, Вяземский, Рылеев) и особенно -- романом Мицкевича с Каролиной Яниш-Павловой (посвятил теме специальную статью в «Wiadomosci Literackie», 1929, № 36). Написал предисловие к сборнику переводов Есенина («Spowiedz chuligana i inne poezje», 1935) в библиотеке «Камены» и эссе о «трёх любвях» Блока (Камена, 1946, № 8-10).
По наблюдению доктора богословия о. Генриха Папроцкого, «русская эмиграция в Польше имела довольно значительных пред - ставителей <...> но не только потому, что здесь было много хороших специалистов, таких как Сергей Кулаковский. Он <...> создал в Лодзи очень значительную группу русской интеллигенции, которая даже издавала собственные газеты» [9]. Так, в средине 1930-х Кулаковский сотрудничал в русскоязычных журналах «За свободу!» (основан Борисом Савинковым и Фёдором Родичевым) и «Меч» (основан Дмитрием Философовым).
Что колония российских эмигрантов в Польше была значительна, свидетельствует хотя бы письмо молодого Льва Гомолицкого (1903-1988), русского и польского поэта, литературоведа и художни - ка-графика первой волны эмиграции, -- Алексею Ремизову от 11.08.1935: «Сообщаю, что альбом разыгран -- и при таких обстоятельствах: у [Ф. Ф.] Зелинского, в присутствии А. П. Ладинского, который гостил в Варшаве, и С. Ю. Кулаковского. Хотели мы очень, чтобы номер выиграла канарейка (у дочери Ф[аддея] Ф[ранцевича] -- целый городок канареечный). Но канарейки пошли спать, было поздно. Рассуждали мы, рассуждали -- как сделать, а А. П. Ладинский (человек со стороны, ни во что не посвящённый) развёл руками и говорит: “Да что думать: выберите первый попавшийся, ну хотя бы -- седьмой”. А седьмой-то -- Сергея Юлиановича и ему хо-очется. Ну, и порешили, что это -- перст Божий. Оно и верно: С. Ю. -- библиоман, у него во веки веков сохранно будет» [10].