Речь идёт об одном из выставлявшихся на полудомашние аукционы лотов -- знаменитом рукописном альбоме Алексея Ремизова (предположительно речь о тексте: «Гаданье данное людям от Бурхана-Мандзышира»), им же переплетённом (вынужденная писательская привычка непечатных пореволюционных лет). Относительно этих hand-made Гомолицкий в одном из писем дивился: «Как это Вы можете столько переписать таких альбомов!», а затем старался продать такое количество жеребьёвочных билетов по 1,5 злотых, чтобы участников накопилось хотя бы злотых на тридцать, и «недостаточному» Ремизову было бы полегче. По невольной указке Антонина Ладинского, автора популярных романов о Риме, Византии и Киевской Руси, на этот раз билет достался Кулаковскому.
В 1937-м опубликовал статью «Поляки в произведениях Николая Лескова» (Sprawozdanie TNW, 1937, № 4), после -- статью «Mikotaj Leskow (1831-1895): Zycie i tworczosc» (1938, № 4). Тогда же утверждён в должности доцента (лектора) и приказом министра веро - исповеданий и народного образования от 4.11.1937 был увенчан Серебряными академическими лаврами Польской академии литературы «за распространение любви к польской литературе за границей». В СССР вот-вот убьют Кирова и начнётся «Большой террор».
Добротный аналитический труд «Пятьдесят лет русской литературы: 1884-1934» («Pi^cdziesi^t lat literatury rosyjskiej 1884-1934», Варшава, 1939) Кулаковский написал не только с целью получить док - торскую степень по филологии (которую, вероятно, получил). Книги, аналогичной по исполнению (да и по замыслу), в то время не было.
В СССР тогда же по неоконченной и неозаглавленной рукописи 1908-1909 годов была опубликована «История русской литературы» Максима Горького, о существовании которой, конечно, Кулаковский понятия не имел. Горький успел «сделать» самую малость Салтыкова-Щедрина, чуть-чуть Лескова и более-менее подробно -- литературный подмалёвок к портрету Льва Николаевича с Фёдором Михайло - вичем [11], потому 1880-е остались без тщательной разделки. Павел Блонский в 1919-м жаловался на педагогическое ханжество и стремление заменить живую литературу «пресно-бездарной народнической филантропией как последним словом литературных исканий педаго - гического либерализма» [12]. В гимназиях и университетах «успева - ли» доучить историю российской литературы примерно до Гоголя, модернизм воспринимался как болезнь, болотные цветки на якобы здоровом теле социал-демократической литературы, как декадентство разлагающейся буржуазии; реализм -- как материал для цензорского карандаша. Боборыкин, Гаршин, Чехов, Куприн, Бунин и Короленко -- предел допустимого письма, не вызывавший политической идиосинкразии.
Кулаковский едва ли не первым в литературоведении, попольски, постарался на четырёхстах страницах дать объективную картину становления российской изящной и прикладной (драматургия, плакат) словесности от времени Александра III до Первого съезда советских писателей, причём полувековой отсчёт взят вспять от 1934 года. В СССР этого сделать, конечно, было нельзя, а вот во Второй Речи Посполитой при Президенте Игнации Мосцицком удалось. кулаковский польша археологический словесность
Структура монографии Кулаковского прозрачна, умна, поучительная и научно привлекательна: I. На рубеже двух эпох. II. Настрое - ние сумерек и пессимизм. Новое направление в театральном искусстве. III. Религиозные и философские течения. IV. Символическая драма и реалистичный роман. Журналистика. Юмор и сатира. V. Модернизм и начало символизма. VI. Synibofeni [ouvp РофЄУі]. VII. Символизм и мистика. VIII. Ритмичная и неореалистическая проза. IX. Конец символизма и акмеизма. X. Театр. XI. Футуризм и другие направления поэзии. Теория литературы и формализма. XII. Ми - ровая война. Крестьянская поэзия. Имажинизм. Крестьянская проза. Революция. XIII. Пролетарская литература. «Пролеткульт» и «Кузни - ца». «Серапионовы братья». Дореволюционная традиция поэтического искусства. XIV. Прорыв в начале новой пятилетки. «Леф». «Попу - тчики» [Wspolw^drowcy]. Конструктивизм. ОПОЯЗ. Исторические романы и биографии. Литература для детей. XV. Литературное движение 1924-1929 годов. Пятилетка индустриализации и коллективи - зации. Социалистический порядок. Союз советских писателей и его Первый съезд. XV. Русский театр после Революции 1917 года. Репертуар. Прошлое и настоящее. Мысли о завтрашнем дне. XVII. Лите - ратура эмиграции. Литературные центры. Пессимизм. Иностранное влияние.
Кулаковский предложил рассматривать историю российской изящной словесности как бы «поверх барьеров» -- так, будто революция и внесла коррективы в её течение, и так, будто не внесла; будто «с именами», а будто и «без имён», то есть -- рассматривал появление текстов как таковых; общественно-культурные условия их рождения были на заднем плане. Возможно, в этом и была известная ограниченность. Но не в том ли самом обвиняли когда-то его отца, мол, Юлиан Кулаковский, пиша «Историю Византии», ограничивался главным образом политической, церковной и административной историей (будто этого мало) и не уделял внимания экономической и культурной?
«Пятьдесят лет русской литературы» Кулаковского украшает краткий биографический справочник упоминаемых лиц и указатель имён. Это первоклассный научный труд, в равной мене как не устаревший, так и до сих пор не знаемый теми, кому положено.
В период оккупации (1939-1945 гг.) Сергей Юлианович служил в Варшавской городской управе, где преподавал иностранные языки (помимо русского, владел немецким, французским и английским, имел представление об итальянском и испанском). Будучи в подполье, преподавал студентам факультета полонистики Варшавского университета русскую словесность и историю литературы, то есть занимался тем же, чем и отец, только на другом материале и в иных условиях.
После войны, во время которой была утрачена богатая домашняя библиотека и рукописи (в частности, наброски к монографии об Алексее Константиновиче Толстом), с 1.04.1945 назначается преподавателем во Второй городской профшколе в Варшаве; однако уже 8-го апреля был переведён в Лодзь, на кафедру русского языка и литературы в только что созданном университете в качестве заместителя профессора (рекомендацию дал профессор Ягеллонского университета Т. Лер-Сплавинский). Кулаковский читал лекции о русском языке и в других вузах Лодзи. Как член Лодзинского научного общества представил доклад «Великороссы, малороссы и поляки в произведениях Н. Лескова (1831-1895)» (1947).
Будучи бессемейным, Сергей Кулаковский тихо почил в Лодзи 11.03.1949 в возрасте 56 лет и был похоронен на кладбище в Варшаве «na Pow^zkach» («Cmentarz Pow^zkowski»), где нашли упокоение Ге - нрих Семирадский, Михал Огинский, Болеслав Прус, Ян Парандовский, Генрик Венявский, Станислав Ноаковский, Владислав Татарке - вич, Витольд Лютославский, Кшиштоф Кеслёвский. И Николя Шопен -- учитель французского языка. Могила едва ли сохранилась.
Как отмечал тот же Лев Гомолицкий, особенностью, резко отличавшей Польшу от других стран русского дои особенно послереволюционного рассеяния, была высокая степень «регионализма», наличия активно действовавших местных гнёзд литературного творчества на русском языке [13]. Такой «регионализм», -- подчеркивал в предисловии к публикации молодых польских поэтов Кулаковский, -- был сродни регионализму, свойственному самой польской литературе, выражавшему её богатство и своеобразие [14]. Он прекрасно отдавал себе отчёт, к чему обязывают эти богатство и своеобразие. Прежде всего -- к уважению.
Московская пианистка Анна Даниловна Артоболевская (урожд. Карпеко, 1905-1988) показывала в 1970-х С. Билоконю машинописный сборник стихов Сергея Кулаковского, ей посвящённых: они относятся к её «киевскому времени», до 1924-го. Тадеуш Хрущелевский (1920-2005), бывший студент Кулаковского, впечатлившись, выведет его прототип -- профессором в повести «Школа двух девочек» (Лодзь, 1965, 1966, 1976), сюжет которой привязан к 1945-1946 годам.
Профессор Т. Зенкевич писал, что «жизнь С. Кулаковского была подобна пути Георгия (Ежи) Клингера, Льва (Леона) Гомолицкого, а в некоторой степени и русского прозаика Антона Домбровского, филолога-классика Фаддея Зелинского -- так (а не польским именем Тадеуш) он подписывал статьи в русскоязычной прессе, выходившей в Польше в межвоенное двадцатилетие, Михаила (Михала) Хороманского, переводчика польской поэзии на русский язык.
До того как Сергей Кулаковский прибыл в Польшу, у него за плечами была славянская филология в Киевском и Петербургском университетах, изучение медиевистики в Лейпциге и Париже, опыт работы на кафедре древнерусской литературы в Киеве; он был доцентом в Москве, первые литературные и публицистические опыты печатал порусски, одну -- по-французски. С самого приезда в Польшу принимал активное участие в польской литературной и научной жизни» [15].
Судьбы Сергея и Арсения Кулаковских после большевицкого переворота сложились по-разному, но в обоих случаях, как и следовало полагать, не слишком счастливо: один вынужден был бежать из СССР, другой -- остаться.
После смерти отца в феврале 1919-го шестикомнатная квартира на Пушкинской, 40, была «уплотнена» большевицкими деятелями, и сыновья вынуждены были продать отцовское книжное собрание в Национальную библиотеку Украины [16]: можно наткнуться на раз - розненные, то есть не составившие отдельной коллекции, книжки с овальным экслибрисом «Из книг Юлиана Кулаковского».
Если Сергею вполне удалось реализоваться за пределами Киева, -- Арсений, болезненный («дефективный») с детства, в 26 лет ос - тавшись беспомощным сиротой, очутился на социальных задворках. Когда старший брат эмигрировал, он перебрался в коммунальную квартиру на Большую Васильковскую, 41, где и прожил до смерти, скорее всего, в немощи и одиночестве. На совсем детской фотографии мы видим макроцефального мальчугана с не слишком сосредоточенным взором.
Как и Сергей, окончив Вторую классическую гимназию на Бибиковском бульваре, в августе 1912-го Арсений поступил на юридический факультет Университета, на котором едва учился, в 1915-м (одновременно с старшим братом) был переведён в Императорский лицей в память Цесаревича Николая в Москву (отцовскую Almae matris), в 1917-м, при УНР, вернулся в Киев и мучительно пытался продолжать учёбу в Киевском университете. В 1921-м поступил в Институт внешних сношений, который тоже не закончил, поскольку очередной врачебной комиссией был признан душевнобольным. До 1927-го работал в разных советских учреждениях на низших должностях и даже чернорабочим. Наталья Полонская-Василенко вспоминала, что он был неспособен к труду, бедствовал, «перехватывая деньги у знакомых своих родителей» [17]. С 1927-го жил на пособие, в первое время ежемесячно высылаемое Сергеем из Варшавы.
В допросе киевского искусствоведа Сергея Алексеевича Г илярова (1887-1946) от 21.02.1933 есть рукописные строчки о Сергее и Арсении: «Знаю я его [Сергея] с 1912 г. Он тогда был ещё студентом, бывал у нас в доме. Окончив Университет, он потом был профессорским стипендиатом и далее стал лектором, потом доцентом, как будто в В[ысшем] И[нституте] Н[ародного] Образования]. Приблизительно в 1923-24 г. он переехал в Москву, где устроился доцентом в Университете, получил заграничную командировку и выехал за границу -- когда именно, не знаю [1923 г.]. Из командировки он не вернулся и в настоящее время живёт в Варшаве, где преподаёт русскую литературу в Университете. О том, что он в Варшаве и что он там профессорствует, мне известно от его брата Арсения, который находится в Киеве и поддерживает связь с братом. Арсений Кулаковский, человек дефективный и больной, несколько раз приходил к нам осенью 1932 г. за вспомоществованием, т. к. крайне нуждается и не способен к труду. Он жаловался, что последнее время Сергей ему совсем бросил помогать, тогда как раньше высылал ему деньги. Арсений рассказывал, м[ежду] прочим, что брат его имел намерение, едучи заграницу, восстановить права собственности на какое-то имение (небольшое имение в Карповицах, «Карпинец». -- А. П.) в б[ывшей] Виленской губернии и на дом в Вильне, принадлежавшие его отцу профессору Юлиану Андреевичу Кулаковскому, умершему в 1917-м <1919> году.
Дело это затянулось, Сергей просрочил свою командировку и в результате, проиграв дело, так и остался в Польше. С С. Кулаковским я никаких отношений и никакой переписки со времени его отъезда не имею» [18]. Не всё в этих показаниях точно.
Арсений был трижды (1930, 1931, 1935) арестован по обвинению, разумеется, в «антисоветской агитации» по 58-й статье. На вопрос следователя НКВД при допросе 19.04.1935, какие имеются средства к существованию, он ответил:
«-- В настоящее время мне помогает мой брат Сергей ценными письмами в размере от 5 долларов до 20 злотых в месяц. Последние девять месяцев он ежемесячно высылает мне такую сумму, что вполне меня удовлетворяет.
-- Знали ли Вы, -- продолжали допытываться, -- что Ваш брат решил не возвращаться в СССР?
-- Я об этом не знал, так как перед отъездом за границу он приезжал ко мне в Киев и мне сказал, что после окончания командировки вернётся.
-- Сколько раз при Советской власти Вы подвергались аресту?
-- Всего два раза, кроме последнего ареста в апреле 1935 г. Пер - вый раз я был арестован в октябре 1930 г.; под стражей я находился 78 дней. Никакого обвинения мне не предъявили, расспрашивали меня о брате, который не вернулся из заграничной командировки. Второй раз я был арестован 31/III-31 г. и просидел сто дней. И на сей раз меня расспрашивали о брате. Причём, во время ареста в 1931 г. я был направлен в Зиновьевск (Кировоград; ныне Кропивницкий. -- А. П.), где находился под стражей 50 дней. Я был освобождён под подписку о невыезде, которая была аннулирована через полтора года.