Сочинения В. Жуковского
Художественное и историческое значение поэтических произведений Жуковского давно определено с достаточною точностью1. Но нельзя того же сказать о двух других, не менее важных сторонах его деятельности. Первая из этих еще мало исследованных сторон -- влияние Жуковского, как человека с данным настроением души и образом мыслей, на характер произведений некоторых наших замечательных писателей, находившихся с ним в тесной дружбе, особенно на Пушкина и на Гоголя, в последние годы их жизни2. Четыре дополнительные тома его сочинений, напечатанные ныне по высочайшему повелению, представляют довольно многочисленные, хотя, конечно, далеко еще не все, материалы для точнейшего определения этой стороны его исторической деятельности, и тем одним уже заслуживали бы великого внимания, если бы даже и не заключали в себе многих поэтических его трудов, или не бывших до сих пор напечатанными, или бывших рассеянными в старинных журналах. Нет надобности говорить, что каждая строка, написанная таким историческим деятелем3, как Жуковский, становится драгоценною для современников и потомства и что "друзья и почитатели В. А. Жуковского", издавшие эти четыре дополнительные тома, заслуживают величайшей благодарности4. Надобно теперь желать того, чтобы в возможной полноте издана была корреспонденция Жуковского и составлена была по возможности полная его биография5. По отношениям его, как человека, к деятельности других наших поэтов и к историческим событиям его жизнь и переписка должны представлять множество фактов, драгоценных для истории.
Из четырех изданных ныне томов первый (десятый полного издания) заключает посмертные поэтические произведения Жуковского. Из них некоторые, например, два отрывка из перевода "Илиады", "Четыре сына Франции" и "Царскосельский лебедь", уже известны публике, бывши напечатаны в различных сборниках и в журналах6. Другие, из которых важнейшие -- отрывок поэмы "Агасвер, вечный жид", до сих пор оставались в рукописи, и потому, при обзоре десятого тома, наше внимание должно сосредоточиться на "Агасвере".
Идея поэмы и художественно-религиозные достоинства ее отрывка, оставшегося нам после смерти Жуковского, превосходно изложены в кратком предисловии к этому отрывку, подписанном буквами Д. Бл., в которых читатель угадает имя одного из друзей Жуковского и сподвижников Сперанского7. Вот это предисловие:
"Всем известна, более или менее, легенда о странствующем вечном жиде. Вероятно, что вначале хотели в нем представить судьбу всех евреев, не обратившихся в христианство, и, так сказать, олицетворить в одном человеке остатки народа иудейского, рассеянные по всем странам света, часто гонимые, по-видимому, обреченные на истребление, но не исчезающие и сохраняющие
упорно свои особенные свойства, характер, верования и самый внешний образ. Мало-помалу сие аллегорическое первобытное значение легенды потерялось: она обратилась в обыкновенную сказку и, принесенная в Европу, как кажется, в начале тринадцатого столетия, переходя из уст в уста, из книги в книгу, была беспрестанно дополняема, украшаема или обезображиваема новыми преданиями и выдумками. В близкие к нам времена и в наше время странствующий жид был также предметом многих повестей, романов и драматических сочинений. Каждый автор изображал сие таинственное лицо и судьбу его согласно с своими видами, с действием, которое он желал произвести на читателей или зрителей. Большею частию, однако ж, везде сохраняются главные его черты. Странствующий жид не только не умирает, но как будто и не изменяется, оставаясь вопреки течению веков, даже вопреки очевидности, тем же, чем он был в минуту своего преступления, со всеми прежними заблуждениями, ненавистью, злобою. Но наш незабвенный Жуковский представляет его в своем Агасвере совсем иным, преображенным благодатию существом. Целию поэта, основною идеею его творения было, как он сам говорил, сделать род апофеоза страданий и несчастия, показав, как оно благотворно действует на душу, довольно твердую, чтобы не упасть под бремепем зол, и особливо не зараженную неизлечимым чувством гордости.
"Все здесь на пользу, и радость, и горесть, хвала жизнедавцу Зевесу!"8 -- сказал Жуковский в другой маленькой поэме, и сия мысль, сия истина, благодаря учению евангельскому, еще сильнее представлена и, так сказать, развита в его Агасвере, который нашел блаженство в страданиях, продолжающихся почти два тысячелетия. Долго волнуемый самыми буйными, как бы воюющими с небом страстями, лишенный всего драгоценного в жизни, оставив за собой могилы семейства своего, внуков и правнуков, он повсюду ищет, просит, требует смерти; наконец уверяется, что лишен и сей последней надежды несчастных, и вдруг, во глубине бездны отчаяния, он озарен божественным светом веры. При виде умирающих святых мучеников, взглядом любви одного из них, душа его потрясена, проникнута... он христианин. И с тех пор его судьба, не переставая для других быть тою ж, как прежде, для него изменяется совершенно, от перемены чувств сердца. Утвержденный в вере возлюбленным учеником спасителя, он познал великую совершающуюся с ним тайну, знает, что произнесенный над ним грозный приговор есть действие непостижимого милосердия, и, хотя, как дотоле, чуждый всему в мире и осужденный вечно жить в сем мире, он уже не ненавидит, а любит его и людей. Самое непрерывающееся воспоминание о ужасном преступлении -- участии в богоубийстве -- уже не тяготит души его, но, терзая, умиляет ее. В сем состоянии Агасвер, в поэме Жуковского, является пред другое, почти столь же чрезвычайное историческое лицо, пред того, который равно изумлял вселенную возвышением своим и падением,-- императора Наполеона I. Он является в минуту, когда великий сент-эленский узник, изнемогая под двойным бременем своего блистательного прошедшего и безнадежпого будущего, бременем уже невыносимым для одних человеческих сил, готов положить конец тоске вместе с жизнию. Чем Агасвер, как должны
полагать, удержал его от самоубийства? Повествованием о судьбе своей, ни с чем не сравнимой, описанием бывших и настоящих чувств своих, объяснением, чрез собственный разительный пример, загадки наших земных странствий и обязанности продолжать их, обязанности жить. К сожалению, сей рассказ его без конца, и одно из самых замечательных творений Жуковского остается недовершенным. Но и в сем виде, как нам кажется, оно заслуживает общего внимания, особливо по своему нравоучительному и религиозному характеру. О достоинстве чисто литературном сей поэмы мы не будем распространяться. Отдаем ее смело на суд всех умеющих ценить истинно изящное. Заметим только, что талант Жуковского, в сем последнем его произведении, имеет нечто отличное от того, чем мы привыкли пленяться в других его сочинениях. Вместо изобилующего образами и сравнениями, цветущего, почти роскошного поэтического слога, в Агасвере мы находим сию строгую, величественную простоту, которую по справедливости называют классическою. Стихи его напоминают нам слова Ривароля о стихах Данте: "Каждый из них, без всяких посторонних украшений, держится, так сказать, сам собою, одною силою мысли или чувства и верностию, как будто безыскусственною, выражения"9.
Мы не умеем прибавить ничего лучшего к словам г. Д. Бл. В высочайшей степени оригинальна мысль сопоставить Вечного жида с Наполеоном, которого отчаяние должен превратить он в покорность промыслу поучительным рассказом о своих бесконечных страданиях и источнике отрады, им вкушаемой. Люди, воображавшие, что Жуковский, хотевший обыкновенно довольствоваться менее блистательною, но не менее полезною ролью переводчика-поэта, не мог быть по своей натуре оригинальным творцом-поэтом, в этой одной концепции его поэмы увидят разительное доказательство того, до какой самобытности мог возвышаться Жуковский, если хотел того10. Дух поэмы -- высоко христианский, исполненный смирения перед путями правосудно карающего провидения, непостижимыми гордому уму, но постигаемыми во всей благотворности своей сердцу, смиренному страданием и просветленному поучением христианским. Вот отрывок из первой части поэмы, по которому читатели могут судить о поэтических красотах ее. Наполеон, узник острова Св. Елены, сидит на скале, омываемой морем; он погружен в раздумье о минувшей славе и могуществе, о долгих мучительных годах предстоящей ему неволи:
...И он затрепетал,
Ивсю ему проникло душу отвращенье К себе и к жизни; быстрым шагом к краю Скалы он подошел и жадным оком Смотрел на море, и оно его К себе, как будто, звало и к нему
В своих ползущих на скалу волнах Бесчисленные руки простирало.
Иуж его нога почти черту
Между скалой и пустотой воздушной Переступила...
В этот миг его Глазам, как будто из земли рожденный,
На западе скалы, огромной тенью Отрезавшись от пламенного неба, Явился некто, и необычайный, Глубоко движущий всю душу голос
Сказал: "Куда, Наполеон!" При этом зове, Как околдованный, он на краю скалы Оцепенел: поднятая нога Сама собой на землю опустилась.
Ис робостью, неведомой дотоле, На подходящего он устремил
Глаза, и чувствовал, с каким-то странным Оттолкновеньем всей души, что этот Пришелец для него и для всего Создания чужой; но он невольно Пред ним благоговел, его черты С непостижимым сердца изумленьем
Рассматривал... К нему шел человек, В котором все нечеловечье было:
Он был живой, но жизни чужд казался; Ни старости, ни молодости в чудных Его чертах не выражалось; все в них было Давнишнее, когда-то вдруг, подобно Созданьям допотопным, в камень Неумирающий и неживущий Преобращенное; в его глазах День внешний не сиял, но в них глубоко Горел какой-то темный свет, Как зарево далекого сиянья; Вкруг головы седые волоса
Иборода, широкими струями
Грудь покрывавшая, из серебра Казались вылиты; чело его И щеки, бледные, как белый мрамор,
Морщинами крест-накрест были Изрезаны; одежда, в складках тяжких, Как будто выбитых из меди, с плеч До пят недвижно падала; и ноги Его шли по земле, как бы в нее Не упираясь. Пришлец, приближась, На узника скалы вперил свои Пронзительные очи и сказал:
"Куда ты шел? и где б ты был, когда б Мой голос вовремя тебя не назвал? Не говорить с тобой сюда пришел я: Не может быть беседы между нами, И мыслями меняться нам нельзя,
Яздесь не гость, не друг, не собеседник;
Яздесь один минутный призрак, голос Без отзыва... Врачом твоей души Хочу я быть, и перед нею всю Мою судьбу явлю без покрывала.
Вмолчаньи слушай. Участи моей Страшнее не было, и нет, и быть Не может на земле. Богообидчик,
Проклятью преданный, лишенный смерти, И с смертью жизни, вечно на земле Бродить приговоренный и всему Земному чуждый, памятью о прошлом Терзаемый, и в области живых живой Мертвец, им страшный и противный, Не именующий здесь никого Своим и, что когда любил на свете,
Все переживший, все похоронивший, Все пережить и все похоронить Определенный; нет мне на земле Ни радости, ни траты, ни надежды! День настает, ночь настает -- они
Без смены для меня; жизнь не проходит, Смерть не приходит; измененья нет Ни в чем; передо мной немая вечность, Окаменившая живое время; И посреди собратий бытия,
Живущих радостно иль скорбно, жизнь Любящих, иль из жизни уводимых Успокоительной рукою смерти, На этой братской трапезе созданий
Мне места нет; хожу кругом трапезы Голодный, жаждущий,-- меня они Не замечают; стражду, как никто
Всем мире не страдал; мое ж страданье Для них не быль, а вымысел давнишний, Давно рассказанная детям сказка.
Таков мой жребий. Ты, быть может, С презреньем спросишь у меня: зачем же Сюда пришел я, чтоб такой Безумной басней над тобой ругаться?