грозный, величественный акт земной казнящей правды, жертва, всенародно приносимая правде небесной, обращается в отвратительную оргию толпы. Из тысячи охотников, сбежавшихся на публичный праздник казни, конечно, не более десяти (именно таких, для которых подобное зрелище менее нужно, ибо они менее других способны на злодейства) возвращается с растроганным сердцем, с высокою мыслию о жизни, правде и смерти; на всех остальных зрелище производит действие более или менее безнравственное и вредное. И оно не может быть иначе. Что отвратительнее этой виселицы, на которой несколько минут бьется в конвульсиях живой человек и на которую глядит толпа, с любопытством ожидая, как этот живой движущийся сделается мертвецом неподвижным. Еще отвратительнее французская гильотина: тут все поражающее душу исчезает; человек, создание божие, отдается во власть машины, которая безжалостно, как представитель неумолимого, бесчувственного фатума, режет ему голову; несколько палачей, рабов машины, укладывают ее работу в короб, смывают с нее кровь, которой ручьи, пробираясь по камням мостовой, мало-помалу втекают в каналы, мешаются там с грязью,-- и все кончено; толпа расходится, и каждый равнодушно принимается за свою ежедневную работу. Где в этих зрелищах святое? Где тут бог, его правда, святыня власти, им установленной, величие и сила закона? Все уничтожается материальностию самого акта, которого ужас производит даже какое-то приятное, чувственное раздражение, будучи общим пиром многочисленной толпы. Что же делать, спросите вы? Уничтожить казнь? Нет! Страх казни есть то же в целом народе, что совесть в каждом человеке отдельно. Но уничтожайте казни, но дайте ей образ величественный, глубоко трогающий и ужасающий душу; удалите от ее совершения все чувственное; дайте этому совершению характер таинства, чтобы при этом совершении всякий глубоко понимал, что здесь происходит нечто принадлежащее к высшему разряду, а не варварский убой человека, как быка на бойне; сделайте, чтобы казнь была не одним механическим действием общественной машины или просто арифметическим вычитанием одной цифры из общей суммы; сделайте, чтобы казнь была не одним актом правосудия гражданского, но и актом любви христианской; чтобы она, уничтожая преступника, врага граждан, возбуждала сострадание к судьбе его в сердцах его братьев, чтобы его земная погибель была общим горем, чтобы всякий видел, что неумолимое правосудие, заботясь о сохранении порядка общественного уничтожением его возмутителя, не менее заботится о спасении души осужденного; наконец, главное, сохраните для вечности душу несчастного, которого закон ваш убивает во времени, дав ему возможность взглянуть с умилением в глаза неизбежной смерти, и помогите смягчиться душе его для покорности и покаяния. Но как это сделать? Средство простое. Совершение казни не должно быть зрелищем публичным; оно должно быть окружено таинственностию страха божия. Место, на котором совершается казнь, должно быть навсегда недоступно толпе; за стеною, окружающей это место, толпа должна видеть только крест, подымающийся на главе церкви, воздвигнутой богу милосердия в виду человеческой плахи. Эта неприступность будет действовать на душу
зрителя (ничего не видящего, но все воображающего) гораздо сильнее, и в то же время гораздо спасительнее и нравственнее всех конвульсий виселицы и криков колесованья. С той минуты, как преступник осужден и принял свой приговор от суда человеческого, он должен считаться принадлежащим одному суду божию; его последние минуты, как для спасения души его, покидающей землю, так и для благотворного поучения на земле остающимся, должны быть освящены религиею. Смягчится ли его сердце или нет -- это в руке божией; но человеческий закон должен оправдать совершаемое им человекоубийство всеми заботами о небесной судьбе своей земной жертвы; чрез это и самая казнь получит знаменование высокое -- праведного воздаяния, иначе она не иное что, как безжалостное кровопролитие. Казнь преступника должна возбудить в ее свидетелях не один страх наказания (которого, впрочем, она не возбуждает в своем теперешнем отвратительном виде); она должна возбудить все высокие чувства души человеческой: веру, благоговение перед правдою, сострадание, любовь христианскую. Рассмотрим ближе наш предмет: преступник осужден на смерть, и день, в который он должен покинуть землю, объявлен ему; этот день возвещен и народу. Пускай накануне этого дня призовут христиан на молитву по церквам о душе умирающего брата, пускай во всех церквах слышится голос христиан, умоляющих бога, чтобы грешник, приступая к концу своему, с ним примиренный, принял смерть с покаянием на очищение души своей и чтобы милосердие божие не отвергло души его. Такое призвание на молитву, конечно, будет сильно и нравственно действовать, ибо тут молитва не просто богослужебный обряд, но и глубоко потрясающее душу приготовление к важному событию, которое должно на другой день совершиться; не может быть, чтобы она кем-нибудь или по крайней мере большинством не была услышана, не была произнесена с тем чувством, которое оставляет неизгладимые следы на сердце. Между тем внутри темницы, и позже, на месте казни все должно иметь характер примирительнохристианский. Осужденный знает, что он не будет предан на поругание любопытной толпы, что он из уединенной темницы перейдет через церковь в уединение гроба; эта тревога, столь многих приводящая к отчаянию и к самоубийству, не раздражает души его; он оставлен на произвол собственного размышления, которое лучше всего приготовит его к присутствию божию на последней исповеди. Если же он и не смягчится в эти первые минуты, в которые надобно ему вдруг познакомиться с непонятною, приводящею в ужас,
воцепенение мыслию о скором и неизбежном конце жизни, то, вероятно, при переходе от тюрьмы к церкви, где встретит его чаша примирения, произойдет
внем этот спасительный душевный перелом скорее и решительнее, нежели в присутствии толпы, развлекающей, стыдящей и окаменяющей душу своим оскорбительным любопытством; на пути от церкви к месту казни он будет провожаем пением, выражающим молитву о его душе, и это пение не прежде умолкнет, как в минуту его смерти. И когда это будет совершаться внутри ограды, вокруг которой, конечно, будут собраны толпы народа, двери этой ограды будут заперты: из-за нее будет слышно только одно умоляющее пение. Не будет кровавого зрелища для глаз; но будет таинственное, полное страха
божия и сострадания человеческого для души. И какое зрелище! Никакими глазами не увидишь того, что в одну такую минуту может показать душе воображение. А когда пение вдруг замолчит -- что представит себе это растроганное воображение? И с каким впечатлением разойдется толпа, которая видела перед собою наказующую смерть во всей таинственности ее ужаса и не была развлечена никаким всенародным представлением, всегда увеселительным, сколь бы оно ни было ужасно? Такой образ смертной казни будет в одно время и величественным актом человеческого правосудия и убедительной проповедью для нравственности народной".
Но, как человек образованный и не позволявший себе вдаваться в крайности, Жуковский умел делать уступки в частных случаях тем требованиям времени, которым противиться было бы неблагоразумно по его мнению. Так, например, в 1850 году он считал нужным для немецких правительств сделать некоторые пожертвования в пользу германского единства, хотя, конечно, это единство было противно его общему убеждению о неприкосновенности тех прав, часть которых была бы пожертвована для достижения этого требования, казавшегося тогда еще непреодолимым17.
ВXII томе собраны мелкие стихотворения и басни, напечатанные в разные времена Жуковским, но не внесенные им в "Полное собрание сочинений", изданное при жизни. Мы заметим переводы лирических пьес из Гёте, которые могли бы, нам кажется, с честью стоять подле переводов, принятых в "Собрание" его сочинений.
ВXIII томе (четвертом дополнительном) помещены различные статьи в прозе, напечатанные Жуковским при жизни, но также не внесенные им в "Собрание сочинений".
Затем остаются еще некоторые стихотворения Жуковского из первой поры его деятельности (1797--1811 гг.), которые поэт впоследствии считал, повидимому, недостойными своего таланта. Издатели перечисляют их в предисловии, но не захотели внести в изданные теперь четыре тома. Они обещаются сделать это при следующем издании, которое будет расположено ими в хронологическом порядке. Нельзя не согласиться с ними, что так и надлежит сделать: сам Жуковский мог ценить одни, мог не ценить другие из своих произведений, но история литературы должна дорожить каждою строкою, им написанною.
Нельзя не радоваться тому, что друзья Жуковского не словами, но и на деле чтут память своего покойного друга, и нельзя не благодарить их за заботливость, с которою они собирали и издали его произведения.
ПРИМЕЧАНИЯ
Тексты подготовлены и прокомментированы
Г. Н. Антоновой ("Очерки из крестьянского быта А, Ф. Писемского", "Русский человек на rendez-vous"),
Ю. Н. Борисовым ("Сочинения В. Жуковского", "Н. А. Добролюбов"), А. А. Демченко ("Стихотворения Н. Щербины", "Не начало ли перемены?",
"В изъявление признательности"), А. А. Жук ("Собрание стихотворений В. Бенедиктова", "Сочинения и письма
Н. В. Гоголя").
СОЧИНЕНИЯ В. ЖУКОВСКОГО Издание пятое
Томы X, XI, XII и XIII
Впервые -- "Современник", 1857, т. LXIII, No 5, отд. IX "Новые книги", с. 1-- 15 (ц. р. 30 апреля; вып. в свет 10 мая). Вез подписи. Автограф -- ЦГАЛИ, ф. 1, оп. 1, ед. хр. 127. Корректура не сохранилась.
Рукопись не содержит следов значительной авторской правки и в основном совпадает с текстом журнальной публикации. Отсутствующие в рукописи обширные выписки из "Сочинений В. Жуковского" набирались в типографии непосредственно с рецензируемого издания в соответствии с имевшимися указаниями Чернышевского.
В настоящей рецензии Чернышевский, оставляя в стороне не раз обсуждавшийся в критике вопрос об историко-литературном значении поэзии Жуковского, ставит задачу охарактеризовать поэта как личность с определенными взглядами в сфере философии, эстетики, морали и политики. Постановка этой актуальной, по мысли Чернышевского, задачи оказалась возможной благодаря составу четырех посмертно изданных томов "Сочинений В. Жуковского", включавших, кроме поэтических трудов, статьи, письма, заметки, в большинстве публиковавшиеся впервые или в более полных, чем прежде, редакциях. Исходя из убеждения в том, что идейное влияние крупного писателя на современников не ограничивается его литературнохудожественным творчеством, критик сосредоточивает внимание главным образом на сочинениях публицистического характера, в которых особенности мировосприятия и умонастроения Жуковского проявились непосредственно и открыто. Неприемлемые с позиций материалистического революционнодемократического мировоззрения, религиозно-мистические, консервативные в политическом отношении воззрения Жуковского Чернышевский оценивает в иносказательной форме, что требует от читателя особого внимания к ироническому смыслу благоговейно-почтительных высказываний критика в адрес Жуковского-мыслителя. Нельзя не заметить и то, что Чернышевский вполне осознает значительность и обаяние личности поэта, роль которого в отечественной культуре отнюдь не исчерпывалась идейными устремлениями позднего периода его деятельности.
1 Чернышевский имеет в виду прежде всего оценки поэзии Жуковского, данные в работах В. Г. Белинского, начиная с "Литературных мечтаний" (1834) и кончая итоговыми суждениями во второй статье цикла "Сочинения Александра Пушкина" (1843). По словам Белинского, Жуковский "имеет великое историческое значение для русской поэзии вообще; одухотворив русскую поэзию романтическими элементами, он сделал ее доступною для общества, дал ей возможность развития, и без Жуковского мы не имели бы Пушкина" (Белинский, т. VII, с. 211). Вслед за Белинским Чернышевский рассматривал творчество Жуковского как необходимое звено "в цепи развития литературной мысли". Как писал критик в книге о Лессинге (1856--1857), значение деятельности Жуковского состояло в том, что "в поэзию введен был человек, истинно человеческий пафос вместо подражательной формалистики и холодного блеска обстановки,-- но еще не введено было национальное содержание. Введение его должно было составить новый фазис литературного развития" (Чернышевский, т, IV, с. 149), который и осуществился в творчестве Пушкина и его последователей.
2 Далее в рукописи следовала фраза, отсутствие которой в печатном тексте нарушало логику изложения в начале статьи. После слов "в последние годы их жизни" -- было: "Вторая сторона, еще гораздо более многозначительная,-- характер его, как воспитателя ныне благополучно царствующего государя императора. Изложение этой последней, самой важной деятельности Жуковского принадлежит еще будущей истории. Но влияние его, как человека, на наших поэтов отчасти уже доступно изложению и в настоящее время". В связи с отсутствием корректурных гранок трудно с уверенностью утверждать, кто был инициатором исключения указанных слов -- цензор или сам Чернышевский. Возможно, в этих словах содержался намек на либеральные тенденции, наметившиеся в политическом курсе Александра II в начальный период его царствования.
3 В рукописи: "человеком и историческим деятелем".
4 Первые девять томов рецензируемого издания, подготовленные к печати Жуковским, вышли в свет при жизни автора в 1849 г. Друзья и почитатели В. А. Жуковского, подготовившие к публикации тома X--XIII,-- Д. Н. Блудов (председатель комиссии по изданию посмертных сочинений Жуковского), П. А. Вяземский, А. В. Никитенко и П. А. Плетнев.
5 При жизни Жуковского публиковались лишь немногочисленные его письма, специально предназначенные для печати (напр.: Последние минуты Пушкина. (Письмо к С. Л. Пушкину).-- "Современник", 1837, т. 5; письмо к Н. В. Гоголю.-- "Москвитянин", 1848, No 4, и др.). После смерти поэта (1852) ко времени написания рецензии Чернышевского в русской периодике появились отдельные письма и отрывки из писем Жуковского к Н. В. Гоголю ("Москвитянин", 1853, No 2), к Н. А. Маркевичу ("Москвитянин", 1853, No 12), к А. С. Струдзе ("Одесский вестник", 1855, No 2). Около тридцати писем поэта приведено в книге П. А. Плетнева "О жизни и сочинениях В. А. Жуковского" (1853). Отрывки из писем, опубликованные и прокомментированные тем же автором в "Живописном сборнике" на 1853 год