Дезертирство носило и криминальный оттенок. Нередко дезертиры занимались грабежами и разбойными нападениями. В декабре 1919 года из всех уездов Тамбовской губернии стали поступать сообщения об участившихся нападениях на дорогах. Занимались грабежами жители окрестных сел и дезертиры. В сводках часто упоминались села Донское, Заворонежское, Ленская Слобода и Черезовка [3, ф. Р - 414, оп.1, д. 33, л. 31].
К концу 1919г., когда обстановка на фронтах несколько стабилизировалась, репрессии против дезертиров смягчились, в отношении них стали применять амнистии. В постановлении ВЦИК об амнистии ко 2-й годовщине революции(1919г) устанавливалось: «Применить в широких масштабах досрочное освобождение, за исключением тех, кто осужден по обвинению в участии в заговорах против советской власти или в составе враждебных партий и групп. ВЧК пересмотреть списки заложников и освободить тех из них, содержание которых не вызывается крайней необходимостью. Всем осужденным на срок свыше 5 лет, сократить срок до 5 лет. Освободить от наказания всех дезертиров, уклонившихся от мобилизации, которые явились добровольно. Приговоренных за дезертирство к высшей мере наказания - расстрелу изменить наказание на 5 лет. Приговоренных к срокам дезертиров, отправить в штрафные части или фронт»[3, ф. Р.- 648, оп.1, д. 1, л. 92].
Упорядочивалась система наказания и процессуальная сторона рассмотрения дел о дезертирстве. Положение ВЦИК о Реввоентрибуналах от 20 ноября 1919 г. указывало, что трибуналы при вынесении приговора должны были руководствоваться исключительно выясненными обстоятельствами и своей революционной совестью, выбирая строго соответствующее наказание. Все приговоры после объявления, кроме расстрела, немедленно вступали в законную силу. Приговор к расстрелу вступал в силу только через 48 часов после извещения о его содержании Реввоенсовета, в ведении которого находился вынесший приговор трибу¬нал. В свою очередь Реввоенсовет имел право приостановить исполнение приговора[2, 1919, №58, ст. 123].
Декрет ВЦИК от 8 апреля 1920 г. «О комиссиях по борьбе, с дезертирством» в значительной степени уточнял их права и расширял перечень лиц, подлежащих ответственности «за дезертирство. Теперь к ним относились: бежавшие из части во время боя; бежавшие из части после отдания приказа об отправлении на фронт; оказавшие сопротивление при задержании; дезертиры из числа лиц командного состава; учинившие побег к неприятелю; дезертиры, объединившиеся в вооруженные банды; укрыватели, действующие организованной шайкой; изготовляющие и распространяющие фальшивые воинские документы; должностные лица, виновные в умышленном укрывательстве или пособничестве дезертирству. Все эти лица подлежали ответственности перед революционным трибуналом[2, 1920, № 26, ст. 67].
В связи дальнейшим уменьшением дезертирства во второй половине 1920 года практика применения чрезвычайного законодательства и чрезвычайных мер уголовного преследования дезертиров постепенно ликвидировалась. Начался переход к исключительно судебному порядку рассмотрения дел о дезертирстве. В ноябре 1920г. НКЮ провел анализ всех уголовных дел на лиц, осужденных за дезертирство. Оказалось, что многие были осуждены на основании ничтожных оснований. Причины побега из воинских частей оказались самые тривиальные, житейские: пошел побираться, есть нечего; чтобы поле засеять, обработать землю, семья находится в бедственном положении. Некоторые бежали до 5 раз, их находили дома за работой. Многие уголовные дела были фальсифицированы. Подделка документов, дезертирство, спекуляция, оказывались при проверке обычной куплей - продажей 60 коробок спичек за 100 рублей, а документы оказывались подлинными. На основании проведенного анализа все фальсифицированные приговоры о дезертирстве прекращались, осужденные освобождались и отправлялись в свою часть. Тем, кто дезертировал по нравственно-психологическим причинам (религиозные убеждения) вместо отправки в части, предлагалась альтернатива - работа санитарами в заразных бараках[3, ф. Р.- 655, оп.1, д.95, л.180].
Следует отметить, что доля дезертиров, уклонявшихся от военной службы по религиозным мотивам, была значительна, хотя законодательство советской России и предусматривало освобождение от воинской повинности по религиозным убеждениям. После революции 1917 г. Советская Россия наряду с Великобританией и Данией стала одной из первых стран, признавших в XX в. право своих граждан на отказ от военной службы по соображениям совести. Декрет Совнаркома СНК от 23 января 1918 г. «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» впервые в России оставлял за человеком определенное право выбора в исполнении гражданских обязанностей по решению народного суда[2, 1918, № 18, ст. 263]. Этот декрет давал реальное право на освобождение верующих от военной службы. Однако нарушений в этой сфере было столь много, а процедура освобождения от воинской службы была столь же велика, как и нежелание местных властей выполнять закон, что верующие предпочитали переходить на нелегальное положение.
Переход с июля 1918г. к обязательной воинской службе позволил резко увеличить численность Красной Армии, но одновременно потребовал четкого законодательного регулирования процедуры освобождения от воинской службы по религиозным мотивам, не отменяя самого права. Декрет ВЦИК «Об обязательном обучении военному искусству» от 22 апреля 1918 г. предписывал привлекать призывников пацифистов в процессе обучения только к тем обязанностям, которые не были связаны с употреблением оружия[2, 1918, № 33, ст. 443]. Приказом Реввоенсовета республики от 22 октября 1918 г. разрешалось заменять пацифистам военную службу санитарной[4. с. 263]. Для координации совместных действий и выработки норм освобождения от военной службы в 1918 г. в Москве был образован Объединенный совет религиозных общин и групп, в которые входили представители от семи конфессий: меннонитов, толстовцев, духоборов, трезвенников, нетовцев, баптистов и евангельских христиан. В совет не вошли представители Русской православной Церкви, поскольку в отличие от религиозных общин, вероучения которых не допускали несения военной службы, Русская Православная Церковь всегда рассматривала и рассматривает защиту Отечества и военную службу как священный долг граждан.
В январе 1919 г. был принят декрет «Об освобождении от воинской повинности по религиозным убеждениям», декларировавший освобождение от военной службы людей, считавших для себя невозможным нести воинскую службу по религиозно-этическим мотивам. Военная служба заменялась им «санитарной службой преимущественно в заразных госпиталях или иной соответствующей общеполезной работой по выбору самого призывника»[2, 1919, N 37, ст. 366].
Декрет «Об освобождении от воинской повинности по религиозным убеждениям» по своему юридическому и общественному содержанию был прогрессивным законом. Он закреплял принцип адекватности государственных повинностей их военной службе: они были сравнимы по тяжести и лишениям. Продолжительность исполнения гражданами, освобожденными от военной службы, других повинностей равнялись сроку службы их сверстников в частях Красной Армии. Возбуждение и ведение дела предоставлялось как самому призывнику, так и «Объединенному Совету Церквей», который мог ходатайствовать о рассмотрении дела в Московском Народном суде. Государственным органом, в компетенцию которого входило принятие окончательного решения о замене военной службы другой повинностью, являлся Народный суд. Слушание дел данной категории в судах проводилось индивидуально, предусматривалась система доказательств, опираясь на которые суд мог определить степень искренности убеждений заявителя.
Однако, в условиях продолжавшееся войны, массового дезертирства и дезорганизации государственной правовой системы провести принятые законы в жизнь оказалось очень сложным делом, особенно в провинции. Так, военные власти на местах долгое время вообще не знали о декрете, либо же просто их игнорировали. Зачастую «отказников» предавали военному суду и приговаривали к смертной казни. И все же механизм освобождения от воинской повинности по религиозным убеждениям, хотя и со скрипом, но действовал. Объединенному совету удалось в 1919-1920 гг. освободить от воинской повинности около 8000 новобранцев[5, с. 7].
Отсутствие четкого и ясного порядка освобождения от воинской повинности по религиозным убеждениям такого порядка создавало самые большие сложности при реализации декрета. В первую очередь сам механизм реализации декрета был весьма сложен. Народный суд должен был по каждому отдельному делу запрашивать экспертизу Московского "Объединенного совета религиозных общин и групп". Экспертиза должна была дать заключение, что определенное религиозное убеждение исключает возможность участия в военной службе, что данное лицо действует исключительно искренне и добросовестно. Кроме того, в виде изъятия Совет мог возбуждать особые ходатайства о полном освобождении от военной службы без всякой замены ее другой гражданской обязанностью, «если может быть специально доказана недопустимость такой замены с точки зрения не только религиозного убеждения вообще, но и сектантской литературы, а равно личной жизни соответствующего лица» [2, 1919, N 17, ст. 192]. Таким образом, декрет не устанавливал в качестве единственного основания освобождения от военной службы принадлежность к определенной религиозной группе. По смыслу закона это было не обязательное условие. Суды могли освобождать и по образу жизни конкретного человека, что и использовалось в судебной практике. Например, в ноябре 1919 г. Тамбовский суд рассмотрел дело Скребина С.С., который был вегетарианцем, не ел ни мяса, ни рыбы, ни яиц, так как, по его убеждению, в них находится зародыш жизни. Он не мог убивать ничего живого, тем более убить человека на войне. Суд посчитал возможным освободить его от военной службы из - за образа жизни[3, д 95, л.180].
Все дела об освобождении были сосредоточены в особой сессии при Народном суде, которая являлась единственной судебной инстанцией во всей губернии для этой категории дел. Это приводило к огромному скоплению дел по уездам, а рассмотрение было связано с большими трудностями из-за длительности проверки предъявленных истцом доказательств своей принадлежности к тому или иному вероучению. Затруднено было и проведение экспертизы. Экспертиза, порученная исключительно Московскому Совету Церквей, была чрезвычайно продолжительна по времени и не всегда объективна, поскольку отрицание военной службы присутствовало в учениях множества религиозных общин и групп, а специалистов было мало. Сложно было установить и искренность убеждений, не позволяющих человеку брать оружие в руки. К тому же обострились отношения власти с нетрадиционными конфессиями. В связи с этими обстоятельствами в марте 1920 года Московский Совет был лишен исключительных прав, предоставленных ему ранее в плане религиозной экспертизы. А в 1922 году Объединенный совет религиозных общин и групп был объявлен контрреволюционным и распущен.
Активное использование религиозного мотива для уклонения от военной службы, вызвало ужесточение процедуры освобождения от военной службы. Циркуляры НКЮ РСФСР от 5 июля 1919 «О применении декрета об освобождении от военной службы по религиозным убеждениям» и «Об уклонении от воинской повинности по так называемым “религиозным убеждениям”» от 4 августа 1920, а также декрет СНК РСФСР от 14 декабря 1920 существенно ограничивали сферу действия декрета от 4 января 1919 г. в части усложнения процедуры освобождения от военной службы. В документах констатировалось, что при применении декрета от 4 января 1919 г. обнаружились злоупотребления со стороны «шкурников», уклоняющихся от отбывания воинской повинности, а сам декрет используется, как удобный представившийся в Советской Республике формальный способ под религиозным флагом уклониться от общегражданских повинностей. Кроме того, централизация экспертизы в Совете религиозных общин и групп, создала много неудобств, как в силу волокиты, так и в силу нежелания некоторых религиозных толков и отдельных их представителей обращаться за истребованием экспертизы именно к Совету. Исходя из этого, НКЮ установил новые правила освобождения от военной службы по религиозным мотивам, которые сводились к следующему: 1. Лица, желающие использовать действие декрета, обязано предъявить в суд ходатайство о применении к нему декрета, не позже срока, назначенного для явки его сверстников в соответствующие воинские присутствия. Лица, получившие временно отсрочки от явки на военную службу по иным мотивам (болезнь, отпуск и т.д.), не могли рассматриваться как лица, подходящие под действие декрета. 2. При подаче прошения необходимо представлять справки от местных властей на предмет принадлежности к религиозной группе и образа жизни. Слушание дела должно было назначаться не позднее двух недель со дня подачи[3, ф. Р- 648, оп.1, д.107, л.151].
На практике проверка сводилась, как правило, к допросу руководителя религиозной группы, поскольку найти квалифицированных экспертов в условиях провинции было невозможно. К тому же вызов этих лиц в губернский город был очень затруднен. Разного рода экспертизы, удостоверения, свидетельства, выдаваемые иногда Объединенными Советами Религиозных общин и групп или иными религиозными группами, частными организациями и лицами на руки просителям, ни в коем случае не могли иметь никакого официального значения или силы, помимо прямого назначения служить частью судебного материала, подлежащего проверке и обсуждению Суда.