Эгалитарные ценности в культурах хадза и шведов:
сравнительный анализ
Т.О. Рафиев
Московский государственный лингвистический университет
Аннотация
Полемизируя с устоявшимся подходом к равенству как к единственной эгалитарной ценности автор выделяет группу ценностей, конституирующих модели поведения в различных культурах, и объединяет их в единый эгалитарный комплекс. Эти ценности выделяются на основе сравнительного анализа культурных практик народа хадза и шведов: индивидуализм, экономическая автономия личности, гендерное равенство, ювенильная свобода, запрет на публичную гордость, запрет на проявления авторитаризма, отказ от социальной эксклюзии, относительное равенство благосостояния.
Ключевые слова: эгалитаризм, эгалитарные ценности, компаративистика, культурные практики, хадза, шведы
EGALITARIAN VALUES IN THE HADZA AND SWEDISH CULTURES. COMPARATIVE ANALYSIS
T.O. Rafiev
Moscow State Linguistic University
Abstract. Arguing with the established approach to equality as the only egalitarian value, the author identifies a group of values constituting the considered behavioral models and combines them into a single egalitarian complex. These values are distinguished on the basis of a comparative analysis of the cultural practices of the Hadza and the Swedes: individualism, economic autonomy of the individual, gender equality, juvenile freedom, prohibition of public pride, prohibition of authoritarianism, rejection of social exclusion, relative equality of well-being.
Key words: egalitarianism, egalitarian values, comparative studies, cultural practices, Hadza, Swedes
Введение
эгалитарный культура хадза шведы
Теоретики эгалитаризма, вне зависимости от того, какой концепции они придерживаются, - утилитаризма (Амартия Сен), либерального равенства (Рональд Дворкин), приоритаризма (Дерек Парфит), - разделяют два основных подхода к равенству: равенство в распределении благ и равенство возможностей, которые в дальнейшем могут подразделяться на юридические, образовательные и т. д. Равенство выступает в целостности и по сути является единственной эгалитарной ценностью, воплощающейся в двух упомянутых выше формах. Однако, по нашему мнению, сравнительный анализ реальных культурных практик дает основания для пересмотра этой идеи. Равенство как ценность в имплицитной форме содержит в себе целый ряд эгалитарных ценностей, связанных друг с другом прочными связями и функционирующих как единый комплекс.
Эгалитаризм - это институциональное равенство, в данном случае понимаемое как происходящее от институций, как одна из констант культуры, определяется ценностными установками, реализующимися в устойчивых культурных практиках. Поиск и сравнение ценностных установок, обеспечивающих воспроизводство эгалитарной модели общества, представляются эвристичными для понимания того, как функционируют эгалитарные культуры. Для того чтобы найти основания для сравнения культур, не имеющих историко-генетических связей и находящихся на совершенно несопоставимых уровнях социального развития, необходимо обратиться к компаративистике. Компаративистский метод является одним из базовых при анализе текстов культуры. При этом возможны четыре подхода к сравнению:
а) простое сопоставление; б) сравнение подобия, вызванного сходными условиями общественного развития; в) сравнение, обусловленное общностью происхождения, гомологичностью; г) сравнение сходства, обусловленного результатом культурного влияния [Жирмунский, 1979]. Сравнение неродственных культур представляется возможным в единственном случае - если эти культуры могут быть соотнесены с одним или несколькими универсальными критериями, т. е. представлены типологически. Таким основанием для сравнения в силу его универсальности может быть критерий «иерархичности» / «эгалитарности». О том, что речь идет об универсальном критерии, свидетельствуют научные публикации различной тематики:
- гендерные исследования [Григорян, 2005];
- анализ организации сетевых сообществ [Рыков, 2013];
- исследования поведения высших приматов [Бутовская, 2002];
- изучение социальной организации.
«Иерархичность» / «эгалитарность» может проявлять себя по- разному:
а) как доминирование вертикальных или горизонтальных связей;
б) как стратифицированность или гомогенность общества;
в) как дифференциация или сходство (близость) социальных статусов;
г) как концентрация в одних руках или относительно равномерное распределение власти, богатства.
Все эти бинарные оппозиции универсальны, и это позволяет редуцировать возможные аспекты сравнения до единственного реально доступного. Поскольку принадлежность неродственных друг другу культур к эгалитарному или иерархическому типу далеко не всегда можно связать со взаимовлияниями, общностью происхождения или сходством развития, обращение к простому сопоставлению представляется вполне оправданным. Более того, именно прямое сопоставление позволяет увидеть типические, универсальные черты, в данном случае эгалитарные ценности, их сходство или различие, и в некоторой степени абстрагироваться от культурного контекста.
Еще одной методологической составляющей такого сравнения является выделение «единиц анализа». Так, согласно Чарльзу Регину, их можно подразделить на «единицы наблюдения» и «единицы обобщения». Первые актуализируются при сборе и анализе полученных данных, вторые - при формулировании выводов. Обычно они относятся к уровням индивида и общества соответственно [Ragin, 1987]. Этим уровням также соответствуют количественная и качественная формы анализа. Однако количественный анализ, предполагающий в качестве единиц наблюдения отдельных индивидов, при изучении устойчивых моделей поведения практически неприменим, так как предполагает вычисление неисчисляемых (или, точнее, трудно исчисляемых) единиц - отдельных поведенческих актов. Для данного исследования доступен лишь уровень обобщения, указывающий на общепринятые модели культурного поведения. Поэтому качественный анализ представляется единственно возможным, и тогда единицами анализа будут отдельные культуры.
В качестве примеров для такого кросс-культурного сравнения нами были выбраны традиционная культура хадза, небольшого общества охотников-собирателей, проживающих в районе озера Эяси в Танзании, с одной стороны, и культура сложного модернизированного европейского общества - шведов - с другой. Эгалитарные ценностные установки у тех и у других формировались, вероятно, не изолированно, а в близком контакте с соседними культурами, имеющими схожие черты. Для субсахарской Африки, помимо хадза, это культуры койсанских народов, проживающих в пустыне Калахари - !кунг (дзу / хоанси), !кви, таа и др. (кликсы в щелкающих языках отображаются восклицательным знаком - !кунг, !кви и т. д.). Для Северной Европы это национальные скандинавские культуры - финская, норвежская, датская. Ситуация внутри обеих групп имеет существенные отличия. Скандинавские культуры связаны друг с другом языковым единством (кроме финнов), единством происхождения и общностью исторической судьбы. С африканскими все гораздо сложнее. Их объединение в особую группу культур эгалитарных охотников-собирателей носит условный характер. Между пустыней Калахари, где проживают койсанские народы, и районом озера Эяси, местом компактного проживания хадза, более двух тысяч километров. Хадза, наряду с народом сандаве, являются единственными, кроме койсанов, носителями «щелкающего» языка. И хотя оба танзанийских языка, хадза и санда- ве, являются изолятами, специалистами прослеживаются их лингвистические связи с бушменскими языками Калахари, в первую очередь южно-койсанскими - !кви, таа, кхойкхой [Старостин, 2013]. Само по себе употребление щелкающих согласных (кликсов) говорит о культурной близости хадза и койсанских народов в глубокой древности.
Выбор пал именно на эти народы прежде всего потому, что между культурами хадза и шведов нет историко-генетической связи, траектории их социального развития также имеют мало общего. Взаимовлияния можно исключить, поскольку после выхода человечества из Африки и до эпохи географических открытий, народы, проживающие южнее Сахары, находились в изоляции. Хадза, видимо, в течение длительного периода контактировали лишь с бантуязычными культурами - иракв, исанзе, сукума, а также нилотоязычными скотоводами-датога, и вплоть до 1931 года не были известны науке. Таким образом, комплексы эгалитарных ценностей хадза и шведов имеют независимое друг от друга происхождение, а значит, если кросс-культурный анализ выявит общие сущностные черты, это может свидетельствовать об универсальном характере их структуры. Вместе с тем обе культуры, шведская и хадза, несмотря на очевидную несхожесть, признаются специалистами выра- женно эгалитарными. Выбор именно хадза и шведов не случаен и еще по одной причине - помимо прочего, формы их эгалитарного поведения хорошо описаны, эти народы являются своеобразными образцами, наиболее ярко воплощающими идеалы социального равенства. Но необходимо еще раз подчеркнуть, что речь не идет о сходстве институтов или социальной организации. Эгалитарные общества уровня бэндов, или локальных групп, развивались настолько непохоже на привычные нам сценарии, что говорить о какой-то схожести с устройством современных обществ не имеет смысла. Сравнению могут быть подвергнуты исключительно ценностные установки, позволяющие реализовать эгалитаризм, вне зависимости от культурных различий, возникающих в результате разных траекторий социальной эволюции.
Эгалитарные ценности в культурных практиках Хадза
Значительный вклад в изучение этого небольшого народа внес британский антрополог и исследователь эгалитаризма Джеймс Вудберн. Будучи в первую очередь специалистом по хадза, в своих работах он приводит данные и по другим обществам охотников-собирателей. Автор данной статьи, опираясь на анализ культурных практик, проведенный Вудберном, дополнил его собственной терминологией, описывающей отдельные эгалитарные ценностные установки.
Хадза крайне эгалитарны - любой человек, принадлежащий к этому обществу, мужчина, женщина или ребенок, имеет равный доступ к любым имеющимся на их территории ресурсам - растениям, охотничьей добыче, воде. Причем в независимости от того, добыл ли он пищу сам, или это сделали другие. Это коррелирует с обязательной моральной нормой, принятой в культурах охотников-собирателей: «Добыл - поделись!»
Индивидуализм и экономическая автономия личности. Для обществ охотников-собирателей в принципе характерна относительная автономия и мобильность отдельных индивидов. Возможность смены места жительства рассматривается ими как безусловная ценность. Так, например, у варлпири в Центральной Австралии существовала пословица: «Нет ничего хуже, чем прожить всю жизнь с одними и теми же людьми, словно животные в загоне». Эта установка ярко проявляется в культурных практиках хадза:
- состав локальных групп, которые они образуют для осуществления хозяйственной деятельности, текуч и подвижен. Любой участник группы волен выбирать, хочет ли он уйти или остаться, и никто не может ему препятствовать;
- внутри локальной группы каждый может выбирать, с кем общаться во время занятий охотой и собирательством, в процессе торговли и обмена;
- хадза не несут долгосрочных взаимных обязательств, отношения между ними: родственные, экономические или любые другие, включая дележ или обмен, ограничены во времени [Woodburn, 1982]. Это касается и семейных обязательств - муж и жена добывают пищу независимо друг от друга. Собирая растения и время от времени охотясь на мелких животных, женщины не часто приносят добытое к семейному очагу. Так же ведут себя и мужчины на охоте - практически вся дичь, кроме относительно крупной, требующей дележа, если она была подстрелена вдали от лагеря, обычно съедается на месте. Это не признак жадности - хадза готовы делиться по первому требованию, скорее, это проявление экономической независимости. В лагере охотничья добыча распределяется между всеми, кто там находится, и тогда же может состояться совместный праздник. В то же время Вудберн говорит, что у хадза семейные трапезы редки, и часто можно увидеть взрослого или ребенка, поджаривающего и съедающего свою порцию мяса в одиночестве во внеурочное время.
Запрет на проявления авторитаризма. В обществе хадза нет вождей, лидеров в нашем понимании этого слова. Те, кого можно таковыми считать, избираются на короткий срок, и их влияние очень ограниченно. Схожая ситуация наблюдается среди бушменов !кунг, которые говорят, что, их старейшины - это просто уважаемые люди.
Пока все в порядке, в них никто особо не нуждается, но если вдруг дела в общине пошли плохо, каждый считает своим долгом подойти к такому неформальному лидеру и высказать недовольство [Lee, 1979].
Если авторитарная личность захочет подчинить своему влиянию других членов группы, люди могут попросту перейти в другую. В обществе хадза (как и у !кунг), смена места жительства приветствуется, и переходы из группы в группу - обычное дело. Текучесть состава локальных групп доходит до 30 % в год [Woodburn, 1982]. Как и везде, среди хадза время от времени появляются личности, имеющие авторитарные наклонности. Однако общество активно препятствуют стремлению таких людей добиться большей власти, богатства или более высокого статуса. Чтобы пресечь такие поползновения, хадза выработали специфические культурные практики. Ситуации, в которых авторитарный мужчина посягает на чужое имущество, чужих жен или стремится навязать другим свою волю, могут оказаться для него фатальными. У хадза доступ к луку и отравленным стрелам, есть у любого мужчины, даже у мальчика, и это охотничье оружие смертельно опасно не только для животных, но и для человека. Даже если пострадавший от авторитарной личности постарается избежать прямого конфликта с агрессором, он может устроить засаду в буше. Это угроза, избежать которой практически нереально, и, как свидетельствует Вудберн, некоторые люди, стремившиеся к доминированию, поплатились жизнью. Возможность тайно устранить того, кто угрожает благополучию окружающих, эффективно ограничивает хищничество [там же]. Еще одна практика, не позволяющая добиться доминирования, - это отсутствие жестких границ между охотничьими территориями. Несмотря на то, что охотничья территория считается принадлежащей ядру локальной группы, фактически она не является собственностью в нашем понимании. Скорее люди ассоциируют себя со своей землей. Однако никто не может запретить человеку, перешедшему из другой локальной группы, охотиться на новом месте. Поскольку размеры группы и ресурсы ежегодно меняются, такая модель позволяет наиболее успешно заниматься охотой и собирательством, не давая одной группе накопить больше ресурсов и возвыситься над другими [Lee, 1979].