Наряду с тенденцией сближения и расширения пересекающихся «пограничных зон» ранее обособленных направлений экономической мысли, наблюдается также синтез экономической науки в целом с другими отраслями обществоведческого знания, причём процесс этот развивается встречнонаправленно. С одной стороны, развиваются идеи «экономического империализма»; экономический подход объявляется универсальным для всех общественных наук, принципы экономического выбора обобщаются для сферы политики в теории общественного выбора (Э.Даунс, Дж.Бьюкенен, Дж.Стиглер и др.) и, в ещё более широком плане, - для практически всех сфер человеческой жизнедеятельности в различных направлениях теории рационального выбора (Г.Беккер, Р.Познер, Дж.Коулмен и др.). «Я пришёл к убеждению, что экономический подход является всеобъемлющим, он применим ко всякому человеческому поведению», - утверждает один из представителей теории рационального выбора Г.Беккер21. Основоположники «клиометрики» Д.Норт и Р.Фогель распространили неоклассический инструментарий, методологию неоинституционализма и технический арсенал статистики на исторические исследования.
С другой стороны, усиливается тенденция анализа экономических закономерностей в качестве частного случая более широких социальных процессов. Принцип универсальности рационального выбора корректируется положением об «ограниченной рациональности» (Г.Саймон), попытки формализации которой (Дж.Стиглер) оказываются ограничены достаточно узкими рамками; в большом количестве случаев ограничения рациональности мало поддаются формализации и требуют для своего исследования привлечения познавательных средств социологии, психологии, истории, политологии, этнографии, страноведения, регионоведения и других наук с их зачастую нестрогими, расплывчатыми, неопределёнными, эклектическими (с точки зрения высокоформализованных моделей экономического неоклассицизма) методами. Современная «теория регуляции» в качестве фундаментального исходного принципа определяет «феномен влияния всего комплекса общественных отношений на экономические закономерности» (Р.Буайе22). Тенденции синтеза современной общей экономической теории и других наук об обществе позволяют обосновывать положения о том, что «экономическая теория пронизывает все социальные науки точно так же, как эти последние пронизывают её саму. Социальная наука едина» (Дж.Хиршлайфер23).
Однако познавательные возможности экономической науки, да и науки вообще, стали ставиться под сомнение вследствие широкого распространения такой своеобразной методологической и философской интерпретации постиндустриального перехода, как «постмодернизм».
Развитие направлений «новой политической экономии». Несмотря на интенсивное развитие тенденций интеграции элементов объекта и предмета различных направлений мировой экономической мысли, политическая экономия сохраняет статус ядра общей экономической теории, «философии хозяйства»24. Если в России политическая экономия фактически стала «запрещённой наукой» (она исключена из государственных образовательных стандартов; кафедры политической экономии, за единичными исключениями, переименованы; исключена политическая экономия и из номенклатуры специальностей, по которым осуществляется защита диссертаций), то за рубежом политико-экономическая наука интенсивно развивается. Выходит значительное количество научных журналов, содержащих в названии термин «политическая экономия»; они издаются на международном, страново-государственном и региональном уровнях. Более того, актуальной методолого-теоретической проблемой стало возникновение и развитие конкурирующих научных направлений, претендующих на статус «новой политической экономии». Среди них наиболее заметны «теория общественного выбора», постфордистская «теория регуляции», «рациональная», «позитивная», «мировая» политэкономия, «политическая экономия развития», «экономическая социология международных отношений», некоторые направления экономической глобалистики и «радикальной политической экономии»25. Данные направления выступают как со сходными, так и с существенно отличающимися исследовательскими программами, однако о большинстве из них можно найти в мировой экономической литературе высказывания, аналогичные оценке, например, теории регуляции как «доминирующей школы политической экономии в современной социальной науке»26.
Отличительная черта большинства зарубежных вариантов «новой политической экономии» – это их междисциплинарный, «пограничный» характер, чаще всего – в аспекте тех или иных проблем экономической политики и регулирующих функций государства. Особое место в современной науке занимает «теория общественного выбора», распространяющая, как отмечено выше, инструментарий неоклассического анализа на сферу политических отношений. Подобная междисциплинарная интеграция имеет положительное значение в плане расширения и обогащения предмета политической экономии, но здесь есть также опасность «размывания» предмета политической экономии, смешения разноуровневой проблематики общей экономической теории и частноэкономических дисциплин и даже оттеснения «новой политической экономии» на периферию системы экономических наук. Поэтому следует помнить о том, что как бы тесно ни были связаны отдельные науки, сколь бы широки ни были их пограничные области, как бы сильно ни проявляли себя междисциплинарные интеграционные тенденции – тем не менее, та или иная наука сохраняет свой автономный, самостоятельный статус, пока воплощённая в её предмете система категорий и законов отражает социально-значимый, в практическом и теоретическом аспектах, фрагмент действительности. Иначе не только экономический, но и любой другой общенаучный «империализм» давно поглотил бы и растворил в себе все ранее самостоятельные отрасли научного знания. Действительную множественность современных политико-экономических систем целесообразно было бы, по-видимому, отличать от разнобоя в употреблении терминологии, вызванного нечёткостью понимания предмета науки и её основного вопроса. Конечно, следует учитывать и то развитие предмета политической экономии, которое обусловлено современной постиндустриальной глобально-информационной трансформацией общества. Именно политико-экономический подход объективно призван и способен разрабатывать методологический инструментарий для исследования сложнейшего в современном обществоведении вопроса о формационной определённости постиндустриальной цивилизации.
В связи с этим требуется ясное понимание того факта, что субъективно можно лишь переименовать общую экономическую теорию, но нельзя ликвидировать её необходимость. Если некоторые из направлений «новой политической экономии» будут уходить от исследования сущностных закономерностей экономического базиса общества (или же политическую экономию просто «запретят», как в России), то функцию этих исследований станут исполнять имеющие другие названия научные дисциплины, и рано или поздно их различные фрагменты всё равно придётся систематизировать в рамках единой теоретической модели.
В то же время, наличие и углубление взаимосвязей между экономическими процессами и политическими и иными социальными факторами – это не аргумент для ограничения предмета политической экономии рамками экономической политики или иными «пограничными» областями, к чему склоняются некоторые направления «новой политической экономии». При таком подходе политической экономии иногда отводится место «на границах экономической теории и политической науки»27. Однако общая экономическая теория, как бы её ни переименовывали, по определению не может локализоваться на «границах» системы экономических наук, она - центральный, системообразующий и субстанциональный элемент их совокупности. На границах самой политической (социальной) экономии как науки о сущности социально-экономических отношений могут и должны возникать междисциплинарные направления, в том числе, и весьма перспективные и динамичные, и среди них – те, которые отражают взаимодействие экономических и политических факторов. Именно так аналогичный процесс развивался исторически – в течение предшествующих веков от политической экономии постепенно отделялись специализированные отрасли исследований, превращавшиеся в самостоятельные научные дисциплины. По-видимому, и в современных условиях правильным было бы вновь возникающие научные направления называть, используя новые термины, без искажения прежнего и ныне действующего добавлением к нему слова-префикса «новая». Общая экономическая теория – это особая, категориально-системно организованная наука – политическая экономия, с качественно определённым, сложно структурированным предметом, который развивается во взаимосвязи с модификациями сущностных закономерностей экономической цивилизации, на основе чего происходит и эволюция всей системы экономических наук.
Политическая экономия вообще и «новая политическая экономия», в частности, лишь в том случае может развиваться в качестве общей экономической теории, если исследует экономическую цивилизацию с позиций философии хозяйства. Непреходящее значение сохраняет в этом отношении высказывание Дж.М.Кейнса: «Может быть, читатель посчитает, что… общее философское исследование поведения человека несколько далеко от экономической теории, являющейся предметом дискуссии. Я думаю, что это не так. Мы изучаем наше поведение на рынке, но теория, которую мы разрабатываем, ... не должна покоряться рыночным идолам»28.
Действия же российских чиновников по превращению политической экономии в «катакомбную науку» не менее бессмысленны и будут иметь не менее негативные последствия, чем «запрет» генетики и кибернетики.
Постмодернизм и проблемы методологии экономической науки. Постмодернизм претендует в настоящее время на роль господствующей общенаучной гносеологической парадигмы и философского мировоззрения. Атрибутивный для идеологии постмодернизма «скептицизм по отношению к метанарративам» предполагает ориентацию не на поиск истины, а на достижение конкретных целей безотносительно к пониманию реальности, возможность и необходимость объяснения которой - в том числе посредством адекватных научных моделей - ставится под сомнение. Такая методологическая установка, по-видимому, отражает переходный характер, черты неустойчивости и неопределенности, «мозаичности» социальных отношении на начальных этапах постиндустриальной трансформации, разрушение прежних теоретических конвенций и психологических парадигм при отсутствии новых. В сочетании с прагматическими крайностями позитивистской традиции, эклектической эпистемологии и модифицированными реликтами агностицизма подобный подход находит одно из наиболее заметных своих проявлений в методологии экономической науки через «антиэссенциализм»- принципиальный отказ от установки на исследование сущности экономических процессов и экономической цивилизации в целом. Критерий непосредственной наблюдаемости становится в этом случае обязательным условием для признания того или иного феномена в качестве объекта экономического анализа.
Очевидно, что в роли исходного методолого-теоретического принципа критерий непосредственной наблюдаемости неизбежно ведёт к отказу от восприятия объективной уровневой структуризации экономической системы и от попыток теоретического осмысления как самих уровней модификации этой системы, так и, тем более, - форм и механизмов взаимодействия уровней. Теоретические проблемы в этом случае решаются «просто», т.е. в духе «мерфологии» - «сложные проблемы всегда имеют простые, лёгкие для понимания неправильные решения»29. Так, поскольку «норму прибавочной ценности невозможно наблюдать на рынке», то возникает желание просто отмахнуться от «формалистической проблемы превращения форм», от «вздора о превращении ценности в цену»; таким образом, попытки «пробиться к сущности дела» - «это не что иное, как искусное жонглёрство, посредством которого оказалось одураченным не одно поколение читателей»30. В этом же духе многие зарубежные авторитеты рассуждают и, например, о проблеме сущности денег: «деньги – это то, что используется как деньги»; «деньги – это то, что выполняет функции денег» и т.п.
Проблема теоретического отражения уровневой структуры экономической системы имеет несколько аспектов. Во-первых, это общенаучный аспект анализа сущности и явления, содержания и формы, внутренних и внешних взаимосвязей и закономерностей. Дискуссии о самом факте существования данных феноменов, по-видимому, находятся за пределами проблематики современного научного мировоззрения; вопросы о том, зачем вообще нужна наука и чем научное мышление отличается от обыденного, принципиально решены несколько тысячелетий назад.
К сожалению, эпигонско-некритическое восприятие явно несостоятельных рассуждений о тождестве сущности и её внешних проявлений, содержания и формы экономических процессов, их глубинных закономерностей и непосредственно наблюдаемых эмпирических фактов получило конъюнктурное распространение и в публикациях российских авторов. В то же время, очевидная несостоятельность концепций, полагающих «непосредственную наблюдаемость» в качестве чуть ли не главного критерия истины, не могла не быть отмеченной в научной литературе. «Отказ от эссенциалистской парадигмы в экономической теории привел к тому, что экономисты с непримиримостью стали относиться к любой вещи, недоступной непосредственному наблюдению, то есть, в принципе, отказ от «сущности», от идеи чего-то, познаваемого опосредованно, косвенно, привёл к тому, что пострадала экономическая наука в целом... Экономист, вставший на точку зрения, согласно которой реальны лишь объекты, подлежащие непосредственному наблюдению, не может преодолеть методологический барьер и оказывается неспособным адекватно теоретизировать... И не исключено, что мы в постсоветской России, торопясь уловить «антиэссенциалистские парадигмы» мировой науки, опять окажемся по другую сторону прогресса»31. К тому же, следует отметить, что применительно к экономической теории аргументы современных «антиэссенциалистов» мало отличаются от тезисов, подвергнутых критике ещё более века назад в ходе так называемой «дискуссии о методе» и, в частности, представителями австрийской школы в их полемике с крайностями эмпиризма «исторического» направления.
Если несостоятельность прямого отрицания сущности экономических процессов или необходимости её теоретического отражения достаточно ясна, то сложнее обстоит дело с другим аспектом проблемы уровневой структуризации экономической системы, связанным с задачами изучения превращённых форм самих по себе. Сколь бы ни были далеки эти формы от сущности и как бы ни искажали они её действительную природу, практическая деятельность хозяйствующих субъектов осуществляется именно в мире этих превращённых форм; на них же ориентируется и обыденное экономическое мышление и психология. Для успеха практической деятельности весьма часто оказывается достаточным эмпирическое знание о правильной повторяемости событий, в связи с чем изучение этой правильной повторяемости становится самостоятельной задачей, безотносительно или в весьма малой зависимости от действительной сущности внешне наблюдаемых явлений и процессов. Примеры практической значимости подобного рода эмпирических обобщений весьма многочисленны, в том числе и в других, кроме экономики, сферах науки и практики. В этом контексте возможно выявление научной ценности и границ теоретической значимости «экономикс»: «Содержащееся в economics описание механизмов функционирования рынка есть адекватное и истинное (в рамках соответствующей, относительно узкой «области допустимых значений») отражение действительных превращённых форм зрелой буржуазной экономики»32.
Настоятельной необходимостью является и анализ структурных уровней трансформационных процессов в условиях глобализации, что является особо актуальным для стран, осуществляющих переход от командной к рыночной экономике. Эти процессы характеризуются соотношением глубинных уровней стратегической целевой ориентации, рыночных способов достижения объективных целей, тактических мер и конкретных механизмов преобразований. При этом весьма часто явно формулируемые цели субъектов глобальных трансформационных процессов маскируют их действительные интересы и задачи, которые они ставят перед собой в связи с переделом сфер геополитического влияния и собственности. Распространены явления сознательного стимулирования возникновения превращённых форм, способствующих распространению искажённого восприятия реальных хозяйственных взаимодействий массовым сознанием, но соответствующих, в то же время, интересам наиболее влиятельных глобальных «акторов» и новых собственников в странах транзитивного ареала. В контексте нормативных функций экономической науки следует учитывать также равнопорядковую возможность различных траекторий мировой экономики от точек бифуркации.
В целом, можно отметить, что объективная уровневая структуризация экономической системы требует адекватного отражения в теоретических моделях. Задачей науки является как выявление собственной природы первичного, вторичного и более поверхностных уровней движения производственных отношений (и особенно с учётом современной инверсии доминантности внутри- и внешнеэкономических процессов), так и анализ форм взаимодействия этих уровней, механизмов модификации глубинных закономерностей в эмпирически наблюдаемые взаимосвязи. «Сущность никогда не исчерпывает сфер своего существования одной единицей, а исчерпывает их многими единицами»; проявляют себя «вторичные и третичные, вообще производные, перенесённые, непервичные производственные отношения»33.
Анализ вторичных уровней движения производственных отношений составляет особый блок корпуса общей экономической теории, связанный с изучением хозяйственного механизма. Для политической экономии хозяйственный механизм важен как целостная система, воплощающая практически - деятельностную конкретизацию и уровневую трансформацию первичных производственных отношений, сущностных противоречий собственности, а в настоящее время – глобальных закономерностей. Без анализа форм их проявления в хозяйственной практике политико-экономические модели остались бы «вещью в себе», некими идеальными конструкциями, абстрактными образами, истинность которых трудно было бы доказать или опровергнуть. Сложность реального применения критериев верификации и фальсифицируемости к политико-экономическим теориям вообще затрудняет их практическую проверку; отказ же от политико-экономических исследований мирохозяйственного механизма ещё более усугубил бы проблему. Однако необходимость анализа хозяйственного механизма вовсе не означает отказа от признания факта уровневой структуризации экономической системы; напротив, степень научности этого анализа зависит от выявления форм и механизмов модификации сущности экономических процессов на тех или иных объективных уровнях их движения в глобализирующейся хозяйственной системе. В связи с этим, необходимо дальнейшее развитие научной методологии, особенно с учётом современных достижений системного подхода и синергетики, для исследования сложных, многоуровневых и противоречивых процессов глобализации, а не одномерная формальная фиксация калейдоскопического потока бессвязных эмпирических фактов.