Реферат: Феномен языка любви в произведениях Катулла

Амбивалентность «красоты» на лексическом уровне: красота физическая и духовная

В текстах Катулла встречаются два понятия для обозначения красоты Лесбии, перевод которых аналогичен, а значение и контекстуальность использования варьируются согласно авторской интенции. Синонимы «bella» и «formosa» («красивая», «приятная», «прелестная», «прекрасная»), выбранные римским поэтом, зачастую применялись другими авторами только лишь для описания внешней красоты, тогда как внутренний мир описываемого объекта оставался за пределами рассматриваемых лексем. Так, например, Цицерон, современник Катулла, не единожды включал в свои тексты прилагательное «formosa», акцентируя внимание на миловидности облика женщины: «virgines <#"890333.files/image003.jpg">

Как видно из текста, «bellus» становится одним из элементов связи «прилагательное + часть тела» и находится на позиции обобщающей лексемы, вобравшей в себя прежде перечисленные визуальные достоинства Лесбии.

Второе определение, «formosa», по сравнению со своим синонимом наделяется комплексным значением, сочетая в себе как внешние проявления прекрасного, так и духовные компоненты «красоты». Катулл, посредством поэтических текстов, отмечает неполноценность и недостаточность прилагательного «bellus» в случаях характеризации человека не только извне, но и изнутри. В качестве примера приведем LXXXVI стихотворение, где Лесбия также выступает как положительная противоположность другому женскому образу, Квинтии.

Категории, на основе которых происходит сравнение в настоящем тексте, относятся к сфере метафизических качеств, что, соответственно, приводит к смещению смыслового вектора слова «formosa» с внешних характеристик на внутренние. При этом прилагательное сохраняет свою амбивалентность и, вместе с отсылками к духовной красоте, частично включает в себя компоненты физической привлекательности.

Таким образом, мы видим, что Катулл употребляет синонимичные понятия, «bella» и «formosa», при этом обнаруживая между ними ряд существенных различий. Наиболее распространенный перевод, «красивая», не всегда и не полностью отражает смысл, изначально заложенный поэтом, что существенно затрудняет последующую работу переводчика с лексическим пластом оригинала.

Группа языковых единиц, рассматриваемая в настоящей подглаве, используется Катуллом для обозначения физического акта поцелуя, охарактеризованного в Оксфордском словаре английского языка («Oxford English Dictionary») следующим образом: «Поцеловать - прижаться или дотронуться губами в знак приязни и любви, или как акт почитания и благоговения; или для выражения приветствия или ласки с помощью губ». Согласно приведенному определению, поцелуй и его форма обладают несколькими возможными вариациями, в зависимости от подтекста, сокрытого в производимом действии. Так, прикосновение губ может быть воспринято как символ дружеской связи или же стать воплощением вожделения и страстного сексуального желания. Катулл, изображая акт поцелуя, придерживался аналогичной идее амбивалентности «духовного» и «физического» удовольствия и освещал ее в интертекстуальном пространстве.

Два стихотворения (V и VII), служащие основой последующему анализу, относятся исследователями к раннему периоду творчества Катулла (60 - 61 гг. до н.э.), воспевающего счастливый период отношений между лирическим героем и его возлюбленной, Лесбией.

В данном случае можно говорить о парности соотнесенности текстов: оба имеют похожую структуру, выраженную на смысловом и композиционном уровнях. Герой желает совершить со своей возлюбленной множество поцелуев, число которых было бы насколько велико, что запутало бы любого (будь то человек или зверь), попытавшегося сглазить союз героя и Лесбии.

Несмотря на тематическое сходство рассматриваемых стихотворений, в них обнаруживается и ряд существенных различий. Первое из них состоит в перемене действующего лица и его адресата: так, если в V тексте Лесбия предстает в роли субъекта, от которого лирический герой желает получить множество поцелуев, в VII - происходит смысловая инверсия, состоящая в перемене фигур субъекта и объекта.

Что касается лексического аппарата рассматриваемых стихотворений, в нем происходит чередование двух форм существительных посредством прибавления к разговорному «basium» (V) суффикса диминутива - «basiationes» (VII). Подобное использование уменьшительно-ласкательного варианта может указывать иронический оттенок, гармонирующий с общей лирической линией.

Наряду с использованием общеупотребительной лексики и включением в VII текст стилистического приема с целью насмешки, Катулл обращается и к фигуре метафорического сравнения («quam magnus numerus…» - «сколь велико число…»), характерного, в свою очередь, для высокого регистра литературной речи. Основу используемого поэтом сопоставительного оборота составляет существительное «basiationes», соединенное с номинативной конструкцией из нескольких лексем. Таким образом, дважды встречающееся сравнение предстает в виде своеобразной формулы: столько X («поцелуйчиков»), сколь(ко) YY.

Перемещая фокус от формальных к смысловым признакам рассматриваемых тропов, заметим, что в обоих случаях подчеркивается идея бесчисленности и бесконечности, которая из сферы философии или теологии переносится в область физиологии и начинает работать при описании акта поцелуя. Так, великое множество поцелуев, которых лирический герой ожидает от своей возлюбленной, приравнивается к количеству песков на земле и звезд на небе («…quam magnus numerus Lybyssae harenae» и «…quam sidera multa, cum tacet nox»). В результате такой параллели выстраиваются точные координаты, не только относящиеся к характеристике метафорического пространства, но и становящиеся отсылками к отдельным событиям и фактам, считываемым лишь homini venusto.

Первая аллюзия, заключенная в строках «…quam magnus numerus Lybyssae harenae laserpiciferis iacet Cyrenes» («…сколь велико число ливинских песков лежит в Кирене…»), относится к литературной сфере, а, следовательно, расчитана на современного Катуллу читателя, который осведомлен и заинтересован в историко-биографических сведениях о значимых и влиятельных авторах того периода. Кирена, фигурирующая в качестве географической точки, на территории которой и находятся бесчисленные «ливинские пески», являлась родиной древнегреческого поэта, Каллимаха, - кумира и образца не только для самого Катулла, но и, например, для таких поэтов как Овидий, Энний и Тибулл.

В этом же стихе появляется и другая отсылка, на этот раз к медицинской тематике, выраженная употреблением прилагательного «лазерпецинный». Данное определение, выбранное Катуллом не случайно, произошло от однокоренного названия растения, «лазерпиций» (или по-другому «сильфий»), которое использовали в качестве лекарственного средства в случаях повышенной температуры тела или отравления ядовитыми веществами. Более того, зачастую сок сильфия применялся как сильный афродизиак, обладающий эффектом повышенной сексуальной активности. Так, с одной стороны, с помощью упоминания ценного медикамента в контексте стихотворения, поэт стремился подчеркнуть значимость поцелуев Лесбии, способных вылечить героя от любовного жара. С другой же стороны, учитывая тот факт, что лазерпиций являлся веществом, стимулирующим половое влечение, употребление его по отношению к действиям женщины может трактоваться как акцентирование оказываемого ими эффекта, то есть крайней степени возбуждения и физиологического влечения.

Следующая, скрытая от глаз «несведующих», деталь находится уже во втором сравнении, где число поцелуев возлюбленной уподобляется количеству звезд ночного небосвода («…aut quam sidera multa, cum tacet nox, furtivos vident homines…»). Придерживаясь теории о прототипе Лесбии, Клодии Пульхры, с которой Катулл, согласно сохранившимся сведениям, имел неформальную связь, настоящее сопоставление можно рассматривать как элемент автобиографии, повествующий о первой встрече поэта с будущей любовницей. Другое, более «литературное», объяснение состоит в аллюзии на творчество Сапфо, древнегреческой поэтессы, оказавшей значительное влияние на творчество Катулла. Сравнительная конструкция «столько X, сколько + явление природы», согласно комментатору Э. Мериллу, зачастую применялась Сапфо в ее одах и представляла собою метафорический образ бесконечности. Впрочем, во времена Катулла, подобные количественные соотнесения вошли в литературную традицию (сначала древнегреческую, а затем и римскую) и широко использовались такими авторами как Гомер и Овидий.

Комбинируя элементы «ученой» поэзии с разговорной лексикой и иронической составляющей, Катулл добивался амбивалентности понятия любви. Лирический герой через монологическую речь, обращенную к Лесбии, одновременно предстает в образе «влюбленного» (то есть искренне привязанного к женщине и подверженного плотским желаниям) и «ученого» (использующего интертекстуальные аллюзии, традиционные фигуры речи) персонажа. В результате, тексты, «собранные» из лексических компонентов разных семантических структур, раскрывались в своей полноте лишь тому читателю, который был достаточно и всесторонне образован и осведомлен в актуальной Катуллу литературной ситуации.

Таблица № 3

Расширение лексических границ: конструирование новых понятий на месте существующих «amor» и «amare»

Неправильно было бы утверждать, что до фигуры Катулла, творчество которого сформировало словесный облик «нового» понятия любви в Древнем Риме, не существовало вариативности форм описания чувства. Так, в Древней Греции уже различали несколько подвидов любви, каждый из которых имел собственный характер выражения. Всего насчитывалось четыре основные категории, обозначенные в языке самостоятельными лексемами: «eros» (страстная любовь, желание обладать), «agape» (любовь к ближнему, привязанность, согласие), «philia» (дружба, любовь между равными) и «storge» (любовь родителя и ребенка).

Что же касается Древнего Рима, первоначально различалась только одна форма (см. 1. 1), синонимичная греческой «eros», в которой главенствовала сексуальная связь. Позже, с появлением феномена досуга и, как следствие, изменением роли женщины, «любовь» начала трансформироваться, превращаясь в более глубокое и многостороннее понятие. Именно тогда обнаружилась проблема неполноценности существующего словесного аппарата и появилась необходимость создания новой терминологической системы.

Катулл стал одним из первых, кто заметил данную лексическую лакуну и начал искать средства для ее заполнения. Общеупотребительные, привычные для римлянина слова, такие как «amor» (сексуальная страсть, связь) и «amare» (желать), заключали в себя односторонний взгляд на феномен любви, ограниченный физическим влечением к потенциальному партнеру. Наряду с заимствованием языковых единиц из сфер медицины, истории и юриспруденции, поэт обратился и к социальному институту дружбы. Само понятие, «дружба», и комплекс отношений, стоящих за ним, качественно отличались от физически обусловленных чувств. Более того, настоящий тип связи между людьми включал в себя целую группу компонентов, выраженных морально-этическими качествами субъекта: «…дружба - отношение глубокое и интимное, предполагающее не только верность и взаимопомощь, но и внутреннюю близость, откровенность, доверие…». Катулл, на основе вышеперечисленных понятий, создал, а вернее собрал, новый конструкт «любви», включающий в себя терминологию семантического поля «дружбы».

Элементы «нового» чувства, а точнее его «духовной» составляющей, звучат в следующих текстах: LXXVI («fides» (верность), «foedus» (договор), «benefacta» (благожелательность), LXXXVII («fides in foedere» (Верность в Договоре)), LXXII («bene velle» (уважать), CIX («sanctae foedus amicitiae» (Договор священной дружбы).

Начнем анализ с последнего из вышеперечисленных стихотворений (CIX) и включенной в него конструкции «sanctae foedus amicitiae».

Выбранное Катуллом словосочетание представляет собой соединение нескольких ключевых понятий, таких как «дружба», «договор» и сопряженное с ними определение «священный». Употребление первого из них, обозначенного лексемой «amiticia», позволяет подчеркнуть возвышенность и значимость «нового» чувства любви. Как уже было отмечено ранее, «дружба» символизировала особый тип отношений между людьми, предполагающий абсолютное равенство между партнерами. Такая связь считалась крепким и долговременным союзом, «согласием во всех делах божеских и человеческих, в сочетании с благожелательностью и привязанностью». К тому же, зачастую феномен «дружбы» подразумевал гендерное разделение, то есть контакт между представителями мужского пола, чему свидетельствует, например, трактат Цицерона «О дружбе» или дружеская лирика Катулла. Приведенный факт указывал на особую ценность феномена, изначально (еще до становления фигуры женщины субъектом любовной лирики) обладающего одним из центральных положений в социуме.

Еще один элемент рассматриваемой лексической конструкции, существительное «foedus», принадлежит юридической терминологии, использование которой, в свою очередь, частично перемещает понятие «любви» в сферу права и приписывает возлюбленным роли самостоятельных «субъектов». Сам «договор», по своей природе, принадлежал к «священным» понятиям и требовали от принявших его «непреложной Верности». В случае нарушения принятых обязательств, признавалось несоблюдение «благочестия по отношению к Богам», караемое общественным порицанием и внутренним чувством греха.

В совокупности приведенное словосочетание относилось к «латинской дипломатической терминологии» и применялось, например, в фундаментальных исторических трудах Саллюстия или Тацита. Таким образом, описывая один из аспектов любви через словарный состав юридической области («fides», «foedus», «foedere»), Катулл добивался трансформации смысла понятия «любви», превратившегося из удовлетворения естественных потребностей и сугубо удовольствия в «серьезное дело», не терпящее поверхностного отношения.

Еще одна составляющая концепции чувства Катулла находится в LXXII стихотворении, которое, хоть и не входит в корпус текстов о счастливой любви, становится необходимым звеном в цепи целостного понимания языка поэта. Речь идет о сочетании «bene velle», переводимом как «желать блага». Благожелательность («benefacta») понималась как неотъемлемая часть феномена «дружбы», помещенная в его основу. Подтверждением этому служат строки Цицерона из текста «О дружбе»: «…если чувство благожелательности пропало, то дружба уничтожается» . Используя настоящую группу лексических единиц, относящихся к семантическому полю «блага», Катулл характеризует отношения между возлюбленными, отличительной чертой которых становится взаимодействие и взаимодинамика. Поясним: если раньше между партнерами не существовало равенства, а, следовательно, желания одного ставились превыше воли другого, «новая» любовь подразумевала добровольные шаги навстречу возлюбленному и духовного удовлетворения от совершаемых на благо партнеру действий. В результате, обоюдная динамика любовников по отношению друг к другу становилась признаком «деятельной» любви, не только забирающей, но и отдающей.

Подводя итоги настоящей части нашего исследования, еще раз подчеркнем основные аспекты, важные для понимания общей идеи Катулла. Поэт осознавал ограниченность лексемы «amor» и ее производных, традиционно использующихся в римском обществе. Новое чувство, амбивалентное и глубокое, требовало и новых вариантов своего описания, которыми латинский язык не располагал. Катулл, не отвергая полностью уже привычные формы для изображения «любви», расширил лексические границы и заимствовал элементы для терминологии из сфер истории, юриспруденции, и, главное, дружбы. Так, дополняя прежде существующую «любовь» понятиями Верности, Дружбы и Благожелательности, поэт создал словесный образ «активного» и «деятельного» чувства.

Таблица № 4