Философия истории
Автор: Арон Р.
Одно и то же слово на французском, английском и немецком языках применяется к исторической действительности и к знанию, которое мы о ней имеем. История, History, Geschechte одновременно обозначают становление человечества и науку о своем становлении, которую люди стараются разработать (даже если двусмысленность смягчена в немецком языке существованием слов Geschechen, Historie, которые имеют лишь один из двух смыслов).
Мне кажется, что эта двусмысленность хорошо обоснована; действительность и знание этой действительности неотделимы друг от друга таким образом, который ничего общего не имеет с взаимосвязью объекта и субъекта. Физическая наука не есть элемент природы, которую она изучает (даже если она им становится в процессе ее преобразования). Сознание о прошлом есть составная часть исторической экзистенции. Человек действительно имеет прошлое лишь в том случае, если он это осознает, ибо только это сознание включает возможность диалога и выбора. Иначе говоря, индивиды и общества носят в себе прошлое, которое они не знают, но воздействию которого они пассивно подвергаются. В известных случаях они представляют постороннему наблюдателю ряд изменений, которые можно сравнить с изменениями видов животных и которые могут быть расположены во временном порядке. Пока они не осознают того, кем являются и кем были, они не достигают подлинного измерения истории.
Следовательно, человек одновременно является субъектом и объектом исторического познания. Именно исходя из этого, мы поймем характерную черту как науки, так и философии. Такова действительная, единственная цель этого краткого эссе. Речь не о том, чтобы предложить философию истории и не о том, чтобы сделать обзор философий истории, начиная с Августина и кончая Шпенглером и Тойнби. Такого рода обзоры существуют, и чем они короче, тем менее удовлетворительны. Речь идет о том, чтобы понять истоки, функцию и характерные черты философии истории. Чем она отличается от исторической науки, целью которой тоже является воспроизведение и интерпретация прошлого человечества? Является ли она пережитком донаучного периода или необходима цивилизациям, которые больше не могут обойтись как без глобального видения своего хода, так и без изображения мира?
История есть воссоздание живыми и для живых жизни умерших. Следовательно, она порождается современным интересом, и думающие, страдающие, действующие люди находят нужным изучение прошлого. Поиск прародителя, обаяние и слава которого продолжаются до настоящего времени, хвала добродетелям, которые строили и развивали полисы, рассказ о бедствиях, желаемых богами и вызванных ошибками людей, которые ускорили разрушение; коллективная память, как и память индивида, исходит из мифической или легендарной фикции и с трудом прокладывает дорогу к действительности. Пусть свежесть впечатлений нас не обманывает: надежность воспоминаний не есть свойство молодости.
Историческая наука начинается (есть ли необходимость говорить о том, что речь идет о диалектическом ряде, а не о реальной последовательности?) с реагирования на воображаемые преобразования прошлого. Стараются установить или воссоздать факты с помощью самых точных методов, определяют хронологию, берут мифы как таковые и легенды как объект, чтобы придти к порядку и через него к событию, которое их породило, короче, чтобы воспроизвести знаменитую фразу Ранке: высшая цель историка -- это знать и дать знать wie es geschechen ist как это произошло. Чистая реальность, такова его конечная, единственная цель.
Сегодня известно, к каким значительным результатам пришло стремление многих поколений историков, порвавших с методами исторической критики. Благодаря этим завоеваниям науки, несмотря на значительные пробелы в знании, наша цивилизация впервые в истории сформировала себе представление о большинстве умерших цивилизаций. Сама живая находится среди умерших, осознает свою сингулярность и свою хрупкость. Конечно, никакому историку сегодня не удастся доминировать над совокупностью накопленных материалов. Победа исторической науки приводит к победе узких специалистов. Единство истории растворяется во множестве дисциплин, каждая из которых ограничена фрагментом веков или областью исчезнувших обществ. Но какое значение имеет это растворение? Оно представляет собой изнанку или, скорее, признание науки: то же самое касается естественных наук. Время энциклопедистов прошло, и каждый привыкает к.своей ограниченности. Тем не менее, прошлое, ушедшее в небытие, но частично сохранившееся в памятниках и письменных текстах, мало-помалу было воссоздано в своих огромных точных измерениях, в своих бесконечно изменяющихся перспективах терпеливой любознательностью поколений.
Речь не о том, чтобы поставить под сомнение заслуги научного метода, чтобы скомпрометировать посредством дешевого скептицизма неизбежное распространение научного поиска и точного объяснения. Но мы совершенно недооценили бы современную ситуацию, если бы забыли, что за вторым этапом диалектики, т. е. за этапом собственно научного изучения обязательно следует третий -- этап критического размышления, которое не отбрасывает научное изучение, как, например, последнее отвергает мифологическую услужливость, но определяет его границы и собственную значимость. Это критическое размышление представлено в двух формах: в форме «Несвоевременных» Ницше и в форме применения к историческому познанию кантовской философии (Дильтей, Риккерт, Зиммель, Макс Вебер).
«Несвоевременные» Ницше были интерпретированы и использованы многократно. Но основная идея, на наш взгляд, всегда актуальна. Она сводится к такому простому предложению: восстановление прошлого не есть самоцель. Когда это восстановление руководствуется современным интересом, то оно приобретает современную цель. Живые в познании прошедшей жизни ищут не только удовлетворение желания знать, но и обогащение духа или определенный урок.
Из эссе Ницше особенно запомнили идею монументальной истории, потому что она прямо противопоставляется чистой науке в духе позитивизма. В сущности, более чем очевидно, что люди и события одинаково достойны изучения, что некоторые люди или творения в силу их ценности или большого значения особенно привлекают наше внимание. Научная практика действительно идет в этом направлении, хотя, оставленная на произвол судьбы, эрудиция склонна считать любой факт интересным. Особенно включение ценностей в реальность рассеивает иллюзию о чистом и простом воспроизводстве того, что было, проясняет неизбежную и законную связь прошлого с настоящим, историка -- с историческим персонажем, памятника -- с людьми, которые им восхищаются.
К тому же Ницше не отрицает необходимость и достоинства эрудиции, накопления материалов, строгости в критике источников и установлении фактов. Он только считает, что эти подготовительные приемы оправдываются тем, что после них занимаются действительной историей: монументальной, критической или антикварной историей. История всегда остается на службе жизни, даже если предлагает модели, судит о прошлом или располагает современные моменты в становлении. История выражает диалог настоящего и прошлого, в котором настоящее начинает и сохраняет инициативу.
Независимо от того, поносили или бурно приветствовали теорию Ницше, она представляла серьезную опасность. Она легко скатывалась к презрению науки и истины. Она побуждала к противопоставлению двух типов историков и историй; историков, которые ограничиваются сбором материалов, и историков, которые из них извлекают смысл. Это противопоставление ирреально и гибельно, потому что сущность истории как науки о конкретном заключается в том, чтобы снова найти смысл на уровне события или уникального общества, потому что интерпретация, не вытекающая из фактов, произвольна, потому что необработанный факт немыслим. Заслугой работ, исходящих из кантианства, является то, что они восстанавливают единство, выясняют практическую взаимозависимость и логическую необходимость там, где ницшеанские выражения наталкивали на двойственность, имеющую не фатальный, а желательный характер в интересах живой культуры.
Критика исторического познания кантианского толка без особого труда сводится к некоторым основным идеям. Историческая наука не является простым и чистым воспроизводством того, что было, так же как физика не является воспроизводством природы. В обоих случаях дух действует и создает интеллигибельный мир, исходя из необработанного данного. Но если история представляет такое же восстановление, как физика, то тем не менее она есть реконструкция совершенно другого типа. Конечная цель физики -- систематизированная совокупность законов, которые могут быть дедуцированы друг из друга. Конечная цель истории -- единая последовательность событий, которые нельзя наблюдать дважды, это становление обществ и человеческих культур. Физика имеет в виду закон, историческая наука -- единичное.
Никакая наука никогда полностью не примет во внимание все реальное, каждая наука имеет собственный метод отбора, преследует цель выделить то, что достойно объяснения или служит объяснению того, что достойно объяснения. Отбор в физике со времен Аристотеля до Эйнштейна изменился. Но от начала до конца она сохраняет некоторые отличительные черты. Физик интересуется не камнем, который, падая, убил прохожего, а тем, как падают тела; описания носят не пространственно-временной (в данном месте, в данное время), а абстрактный и, так сказать, теоретический характер. Они являются результатом редукции сложного к простому (в вакууме, в атмосфере, в свободном падении и т. д.). Нельзя представить себе подобную редукцию в области исторической науки. Как же проводится отбор, без которого исследование продолжалось бы до бесконечности, так и не исчерпав минимального фрагмента действительности и ничтожно малого момента времени? Кантианская критика ответила на вопрос, использовав термин «ценность». Историческое познание занимается теми событиями, которые относятся к ценностям, подтвержденным актерами или зрителями истории. У нас нет возможности для более глубокого анализа понятия ценности. В том простом значении, которое ему придает Макс Вебер, термин «ценность» примерно эквивалентен понятию «область интересов». Из прошлого мы помним то, что нас интересует. Исторический отбор руководствуется вопросами, которые настоящее ставит прошлому. Возрождение образов, которые люди создали себе об исчезнувших цивилизациях, связано с этим изменением вопросов, которым руководствуется отбор.
Такое возрождение тем более значимо, что под отбором следует подразумевать не предварительный, раз и навсегда завершенный прием, но непрерывную ориентацию работы в исторической науке. Отбор заключается не в том, чтобы фиксировать или игнорировать тот или иной факт, а представляет собой определенный метод конструирования фактов, выбора понятий, организации совокупностей, расположения событий или периодов. Вместе с тем, можно объяснить, что философия кантовского толка в этом случае приводит не к обоснованию всеобщей законности знания, а к побуждению к релятивистской интерпретаций. Чувственные формы, рассудочные понятия гарантировали в качестве условия науки универсальность в той мере, в какой они были значимы для всех. Напротив, ценности или интересы, на которые ссылается историческое познание, не имеют универсальной значимости. Они меняются вместе с эпохами. Так, сторонники философии кантовского толка защищают ставшую уже классической формулу: каждое общество имеет свою историю и по мере того, как оно меняется, переписывает ее заново. Окончательно прошлое определяется лишь тогда, когда оно больше не имеет будущего.
Нужно ли за этим третьим временем, представляющим собой объединение на высшем уровне двух предыдущих моментов, постигать новую диалектику? Преодолевается ли релятивизм, как последний преодолевает противоположность между сказочным преображением и. научной волей? Не думаю. Мне кажется, достаточно уточнить границы релятивизма, к которым мы пришли.
Один из мыслителей кантовского толка, Риккерт, определил эти границы, использовав понятие ценности. Исторический отбор значим только для тех, кто устанавливает систему отсчета, и в этом смысле он не имеет универсального значения. Но, исходя из решающего, т. е. произвольного отбора, другие методы истории могут иметь строго научный характер, претендовать на универсальную значимость. Конкретнее и проще говорил Макс Вебер: каждый историк ставит свои вопросы и свободно их выбирает. Если вопросы поставлены, то ответы зависят исключительно от реальности. Каузальные связи фактов, если даже конструкция этих фактов нам продиктована современным интересом, истинны или ложны (как бы не было трудно это доказать и, следовательно, как бы не было трудно доказать коэффициент вероятности, связанный с высказываниями). Кроме постулирования этой гипотетической всеобщности (всеобщая значимость на базе свободного решения), Риккерт считал, что можно преодолеть первоначальную релятивность, приписываемую отбору, либо путем изучения каждого периода по отношению к ценностям, которые были ему свойственны, либо путем разработки всеобщей системы ценностей.
В любом случае, последняя позиция истину науки подчиняла истине системы ценностей, т. е. в сущности -- философии. С другой стороны, всеобщая система ценностей, как представляется, неизбежно носит формальный характер. Ведь вопросы, которые историк ставит перед реальностью, в основном имеют точный и конкретный характер. Наконец, простой факт соотнесения эпохи с ценностями последующей эпохи вводит в интерпретацию прошлого принцип возрождения. Но неясно, по какому праву можно навязать историку осмысление общества исключительно таким же образом, каким оно себя осмысливало (или, что то же самое, соотнести каждое общество со своими ценностями, а не с ценностями будущего). Нет уверенности в том, что историку когда-либо удастся отказаться от самого себя, от своего настоящего; но если даже он мог бы это сделать, то должен ли так поступать? Как раз соотнесение прошлого с настоящим приводит прошлое к выдаче тайны, которая до сих пор скрывается в самых усердных исследованиях. Наконец, теория исторической объективности, которая наверняка применяется к каузальным связям и которой довольствуется Макс Вебер, опирается на слишком простое понимание отбора. Если совокупность исторической конструкции определяется поставленным вопросом или системой ценностей, то как раз потому, что полное восстановление, которое будет носить следы решений историка, будет целиком зависеть от одной точки зрения, от одной перспективы, которую в лучшем случае можно признать законной и плодотворной, но не обязательно истинной для всех.