Однако, как нам кажется, этот релятивизм, о котором свидетельствует сама история исторического познания, не так уж опасен для науки, если его правильно интерпретировать. Имеющее о нем представление сознание отмечает успех философии, далекий от скептицизма. Границы исторического релятивизма связаны прежде всего со строгостью методов, с помощью которых устанавливаются факты, с необходимой и понятой непредвзятостью ученого до тех пор, пока он ограничивается дешифровкой текстов или интерпретацией свидетельств. Они также связаны частичными отношениями, которые, исходя из некоторых данных, могут быть выделены из самой реальности. Каузальная связь между событием и его антецедентами, личная ответственность каждого историка, которая определяется ретроспективными подсчетами вероятности, может быть, заключает в себе определенную недостоверность, но не релятивность. Отношение между действием и его мотивами, ритуал и система верований, проблемы, переданные философской системой и решения, данные последующими системами, поддаются пониманию, которое получает свою интеллигибельность из самой структуры объекта. Исторический релятивизм, так сказать, преодолевается, как только историк перестает претендовать на невозможное и, отстаивая свою точку зрения, старается признать позиции других. Не то, чтобы, строго говоря, можно было переходить от одной позиции к другой: здесь нет численной константы или исчисляемой эквивалентности. Но удается понять разные позиции, даже когда они носят противоречивый характер, и их множественность -- не признак провала, а выражение жизни.
Здесь, на мой взгляд, присутствует главная идея, которая корректирует вульгарную интерпретацию исторического релятивизма. Пусть перестанут интерпретировать историческое познание прошлого согласно схеме трансцендентального «я», которое информирует инертно; пусть снова поставят историка в историческую реальность, пусть ссылаются на структуру этой реальности, пусть смысл предыдущих формул меняется совершенно. Прошлое человеческое существование богато такими же значениями и плодотворными двусмысленностями, какими богато историческое познание. Последнему не удается дать единственную и обязательную для всех версию обществ, эпох и культур, ушедших в небытие -- такого единственного значения никогда не существовало ни на земле, ни на небе. Открытие или новое непрерывное открытие прошлого выражает диалог, который будет длиться до тех пор, пока существует само человечество, и который определяет суть истории: коллективы, как и индивиды, узнают себя друг в друге и обогащаются в контакте друг с другом.
Гораздо труднее, хотя обычно об этом не думают, различать науку и философию истории. Если исследование прошлого вызывается и диктуется настоящими интересами, то не входит ли во все исторические интерпретации система ценностей как своего рода философия? В самом деле, как свидетельствует опыт, можно обнаружить неявную философию у крупных историков. Идет ли речь об отношениях индивида и коллектива, об относительной важности политических блоков или экономических режимов, о зависимости или независимости идей от социальной инфраструктуры, о взаимовлияниях между различными факторами истории, все равно из всякой исторической работы можно выделить теорию, которая частично уже разрабатывалась и была известна. На этом основании рождается склонность к устранению различий между наукой и философией; наука обнаруживает, что она может проявить себя лишь в том случае, если будет пропитана философией, а философия, в свою очередь, обнаруживает, что она может достичь конкретной истины лишь тогда, когда будет иметь контакты с фактами.
Однако, на мой взгляд, это уподобление недооценивает различий, имеющих большое значение. Во всяком историческом рассказе имеются некоторые элементы философии истории, но они остаются имплицитными и невыраженными. На практике они сводятся к рабочим гипотезам, к идеям исследования. Философия, напротив, полностью выделяет их для систематизации. Историк включает их в интерпретацию фрагмента прошлого, а философ использует для интерпретации всего прошлого. Для первого истина проявляется в результатах, достигнутых благодаря этим направляющим идеям, но за их пределами. Для второго идеи являются сущностью, опорой и гарантией истины.
Следовательно, здесь обнаруживается два противоположных направления исследования и мысли. Мне кажется, что противоположность, связанная с сущностью, имеет двоякий характер: с одной стороны, она связана с масштабом объекта -- философ всегда имеет в виду целое, а ученый -- часть. С другой стороны, даже когда историк описывает всеобщую историю и, следовательно, тоже берется за целое, он стремится не выходить за пределы фактов, старается извлечь из самого материала основные пункты своего повествования: он хочет определить не истину человеческого развития, а просто реальность становления.
Чтобы эти абстрактные замечания сделать более ясными, последуем за поэтапными приемами исторического познания - от фрагмента до целого. От начала до конца эти приемы остаются сходными. Обычно говорят, что философия истории есть интерпретация смысла совокупности исторического прошлого. Но оба главных и взаимодополняющих приема - «составление совокупностей» и «детерминация смысла» -- проявляются независимо от того, идет ли речь об отдельном факте, как, например, битва при Каннах, или об огромном факте, как, например, эволюция культуры.
Историк, излагающий битву при Каннах, показывает нам, как римская пехота атакует центр карфагенской армии. Но он не ограничивается описанием этого движения -- столкновения пехотинцев -- а делает событие понятным для нас, связывая его с двумя намерениями: с намерением Ганнибала, жаждавшего окружить римские легионы, и с намерением римлян, стремившихся разбить неприятельскую армию. В этом простом случае уловить смысл действия или исторического факта означает снова найти намерения действующих лиц или, выражаясь феноменологическими терминами, интенциональные содержания их жизненного опыта.
Приведенный пример особенно прост. Намерение в сознании действующего лица (по крайней мере в сознании Ганнибала) почти полностью совпадает с развертыванием битвы. Это совпадение прежде всего связано со строго рациональным характером намерения военного руководителя, который точно связывает средства с целью, т. е. маневры своих войск с победой. Оно так же связано с победой одной воли над другой, с победой карфагенской воли над римской. Предположим, что рассматриваемый факт определен тем, что был совершен обряд жертвоприношения до начала сражения: тогда исследуемый смысл будет смыслом этого ритуала в системе верований, которые его делают понятным. Сразу же мы встречаемся с множеством двусмысленностей исторических значений: первоначальный и современный смысл ритуала, подлинная вера или скептицизм того, кто ритуал воспроизводит, и т. д. Значительная часть исторической работы состоит в том, чтобы раскрыть эти причастные и напластованные смыслы, чтобы выяснить положение, занятое различными сознаниями в отношении значений, вложенных в их жесты. Общества живут своими традициями: историк старается их понять.
С другой стороны, редко, когда намерение действующего лица действительно остается чистым и безупречным. Большую часть времени оно избегает контакта с противодействиями (не всегда, например, имеет необходимое тактическое оружие), пересекается с намерениями других действующих лиц (есть не один план сражения, а два), неразумные побуждения заставляют самих действующих лиц забыть о своей подлинной цели и об использованных средствах (например, паника охватывает войска). Короче, совпадение между событием и намерением представляет собой исключение, а несоответствие -- правило. Политическая или военная история следуют за пересечениями намерений, одни из которых сочетаются, а другие противостоят друг другу, которые, в свою очередь, действительность то разочаровывает, то удовлетворяет. Она содержит в себе то, что произошло, ссылаясь на то, что было мыслимо; она содержит в себе то, что было мыслимо, восстанавливая наследие прошлого, которое действующие лица перед собой открыли как состояние.
На этом нижнем уровне уже заметна связь между значением и целостностью. В самом деле, битва не есть пространственно-временное единство материального характера. Она есть единство благодаря значению, которое ей придают действующие лица или зрители. В случае битвы при Каннах границы во времени и пространстве до такой степени легко заметны, что легко забывают о том, что битва делится на бесконечное множество индивидуальных действий. Но если представить пограничные битвы (в 1914 году) или русскую кампанию (1941-1944), то, очевидно, увидят, что событие есть конструкция сознания, которая более или менее вписывается в историческую действительность, поскольку сами действующие лица пережили событие как единое целое, но в подвижных границах, всегда поддающихся пересмотру в зависимости от любознательности наблюдателя.
Если целостность выявляется относительно смысла, то смысл в свою очередь выявляется по отношению к целостности. Движение каждого отдельного тела понятно именно благодаря тому, что его ставят на свое место в ходе битвы, причины и следствия понятны именно благодаря тому, что битва ставится на свое место в эволюции пунических войн, значение самих пунических войн понятно именно благодаря тому, что их ставят на свое место в ходе античной истории, борьбы за господство в Средиземном мире, в колебаниях между имперским единением и равновесием держав. На всех уровнях -- на уровне ли отдельного факта, стесненного границами поля или дня, на уровне ли крупного факта, как, например, Римская империя или мир Средиземноморья, -- историк разрабатывает целостности и создает значения, что представляет собой двоякую характерную черту воссоздания прошлого.
Нет ничего полезнее как для развития логики науки, так и философии истории, чем строгий анализ различных типов целостностей сверху донизу. Конечно, есть огромные различия между такой целостностью, как Марафонская битва и с такой, как Средние века. Но эти различия, которые нельзя точно определить, являются скорее всего различиями по степени, чем по природе.
Могут сказать, что целостность «Марафонская битва» есть средство группировки фактов, совершавшихся в течение дня в одном хорошо определенном месте пространства, а целостность «Средние века» есть средство организации столетий истории, а не соотнесения отдельных фактов с целостностью; она, делая акцент на том или ином аспекте этого периода, дает возможность воспринимать часть действительности, игнорировать другую часть или, по крайней мере, подчинять второстепенное главному. Другими словами, первая целостность используется для группировки, а вторая -- для выбора и ориентации. Но эта противоположность не абсолютна. То, что произошло в сознании греческих или персидских воинов в течение знаменитого дня, полностью исчезает из рассказа, а события запоминаются только в соотнесении с битвой -- замысел каждого подразделения, удар армий, победа афинских граждан. Иначе говоря, выбор и направленность не отсутствуют в парцеллярной целостности, хотя они в ней смягчены.
Могут еще сказать, что действующие лица мыслили битву как таковую, а Средние века есть ретроспективное понятие. Конечно, но мидийские войны уже мыслились менее ясно, и если Средние века мыслились как таковые, поскольку они определяются своим будущим, то мысль об эпохе, наступившей после эпохи Римской империи, витала в сознаниях, долго связанных с имперской мыслью после исчезновения имперской действительности. Поэтому верно, что историк то собирает имена целостностей -- политическое образование или исторический период -- прямо из возрождаемого им прошлого, то переносит их на мертвых. Но он никогда не конструирует целостность, которая хотя бы в виде эскиза не присутствовала в прошлом; он всегда переосмысливает целостность, которую доставляют ему источники.
В этом примере важнейшая противоположность проявляется между статической целостностью и целостностью, находящейся в становлении. Средние века можно понять только благодаря тому, что им предшествовало и что последовало, т. е. благодаря античному миру и современной эпохе. Битва, тип государственной организации, экономический режим сами по себе могут быть поняты и соотнесены со своими собственными принципами. Впрочем, есть множество различий, которые интересно было бы углубить. Отношения между людьми, идеями, материальными силами, создающими целостность экономического режима, не проявляются как таковые ни в политической целостности, ни в культурной. Чисто идеальная целостность, как религия, имеет другую структуру, другую форму постоянства и изменения, чем такая реальная целостность, как капиталистический строй.
С нашей точки зрения, основной проблемой при обозначении границы между наукой и философией истории является проблема самых крупных целостностей: цивилизаций (или культур на языке Шпенглера). Еще точнее: что происходит, когда историк, намереваясь уловить целостность человеческого прошлого, охватывающую совершенно различные реальности, цивилизаций, которые фактически не были связаны между собой? Пока мы находимся внутри западной цивилизации, у нас складывается впечатление, что мы не покидаем определенную историческую целостность. Каждый согласен с тем, что эта целостность носит туманный характер, что границы неразличимы, что переходы от античного мира к Средним векам и от Средних веков к современной эпохе неощутимы и что историки могут произвольно раздвигать или сдвигать эти разрывы. Данные сомнения неотделимы от действительности и исторического познания. Наилучший метод их преодоления -- устроиться в самом сердце периода или изучаемой цивилизации и постепенно подниматься до того момента, когда отличительные черты стираются и дают возможность увидеть в основном другую целостность. Но когда историк склоняется к всеобщей истории или сравнительной истории (или социологии) цивилизаций, возникают две новые трудности. Как разграничиваются высшие целостности, которые Шпенглер называет «культурами»? Как их определить? Сколько их насчитывать? С другой стороны, можно ли ограничиться их рядорасположением? И если их хотят объединить в целостность единой истории, то откуда берутся принципы объединения?