На этом уровне, думается, дух способен пойти по двум различным путям. Либо он хочет выделить из самой действительности ритм собственного развития, основное свойство каждой целостности, либо он уловит истину прошлого путем ее извлечения из всей философии человека, и как раз истина этой философии гарантирует ему истину предполагаемой им интерпретации прошлого. С одной стороны -- Шпенглер, с другой -- Гегель. Либо целостность (даже разнообразная) реальна, либо она есть прежде всего целостность истины, даже если истина становится таковой через историю.
Бесспорно, нам напомнят, что даже во всеобщей истории, руководствующейся только отражением реального, проявляются философские решения. Кто займет место в этой истории? Какая абстрактная система ценностей вовлечена более конкретными системами, с помощью которых интерпретируются «культуры»? Какая-то философия имплицитно проявляется во всей всеобщей истории, эта философия предполагается в источниках так же, как и то, что предлагается ими. Несмотря на все это, всеобщая история или сравнительная история «культур» в духе Шпенглера является одновременно и более претенциозной и более скромной, чем философия истории. Более претенциозной, поскольку она хочет прочесть в самой действительности большие линии становления. Более скромной, поскольку она эксплицитно не имеет в виду установления истины о человеке.
Остается узнать, не является ли истинная философия истории одновременно более приемлемой и более поучительной, чем эти скрытые в эмпиризме философии. Не нужно ли историку-философу знать истину о человеке и о своем становлении, чтобы была одна целостность человеческого прошлого и чтобы можно было интерпретировать смысл? Именно относительно свободы сознающего себя духа или бесклассового общества прошлое конструируется в целостность, и кровавое наследие полисов и империй приобретает смысл.
Марксизм является единственной философией истории в том смысле, о котором мы только что говорили, т. е. единственной интерпретацией человеческого прошлого в его целостности с точки зрения метафизики, оказывающей сегодня широкое и глубокое влияние на западную цивилизацию. К тому же большинство из тех, кто его исповедует, забыв о гегелевских истоках своей веры, переведя диалектический материализм в план науки и факта, превратили свою философию в апологетическую идеологию.
Зато попытки всеобщей истории или сравнительной социологии «культур», философии истории с эмпирическими претензиями в стиле Шпенглера или Тойнби, кажется, представляют собой отличие нашей эпохи. Даже отвергнутые историками, они влияют на историческое сознание нашего времени.
Данное сравнение кажется нам поучительным. Единственная философия о единстве человечества на протяжении всей истории восходит к прошлому веку. А философии неумолимой плюралистичности восходят к сегодняшнему дню. Это простое, правильно понятое предложение, на мой взгляд, покажет нам то, что характеризует новую ситуацию философии истории в западной мысли.
В определенном смысле закат философии истории является противоположностью прогресса. И здесь тоже наука как кропотливое и терпеливое исследование действительности изгоняет сказочные или схематические представления. Никогда, ни в одну эпоху люди не имели такого разнообразного зрелища, никогда они не располагали таким политическим, социальным и экономическим опытом, никогда они так очевидно не представляли, что во всех областях человеческой индивидуальной или коллективной деятельности возможны различные учреждения, которые могут быть жизнеспособными и преходящими. Идет ли речь о переходе от демократии к тирании, от частной инициативы к административному управлению, от наций к империям, прошлое нам непосредственно дает примеры, которые по призыву историка и человека действия возобновляют жизнь и предлагают нам противоречивые уроки, всегда подчиняющиеся нашим желаниям.
Все большее и большее изучение прошлого, накопление исторического знания наносят удар по упрощениям философов-вульгаризаторов, по наивной гордости тех, кто еще вчера выдавал нашу цивилизацию за образец и судью цивилизации вообще. Всеобщие истории или социологии «культур» продолжают это мнение. Поскольку имеется неумолимая плюралнеточность общественных режимов, политических учреждений, пониманий мира, историк должен стремиться понять каждую из этих форм в своем своеобразии, снова найти вдохновляющее стремление, собственный дух каждой крупной целостности. То, что Мейнеке называет историзмом -- усердное сознание умерших и творения, созданные человеком на протяжении веков в своем неисчерпаемом богатстве -- бесспорно представляет собой главную черту нашего исторического сознания.
К этому неоспоримому множеству прибавилась философия плюрализма, которая достаточно преодолевает все фактические данные. Когда Шпенглер представляет нам замкнутые в себе «культуры», не могущие общаться друг с другом, то он настолько преодолевает опыт в смысле плюралистичности, насколько его преодолевали философы истории в смысле единства. Как мы показали, все глобальные видения прошлого, считающие себя эмпирическими или метафизическими, связаны с перспективами, избранными интерпретатором. Шпенглер выбрал противопоставление «культур» и продвинул это противопоставление так далеко, что его теория, интерпретируемая буквально, исключает саму возможность его творения. Если культуры не в состоянии понимать друг друга, то почему один Шпенглер может понимать все культуры?
В менее строгой форме философия плюрализма продиктована, по крайней мере, зрелищем людских богатств и заботой иррациональных элементов: чувствами, религиозными верованиями, художественными стилями. Начиная с того момента, когда связываются с вечным фейерверком мифов и искусств, так же как с прогрессом знания и мощи, история неизбежно дробится на бесконечное число человечеств: каждое по-своему чувствует, живет и представляет огромный мир.
Таким образом, мы приходим к философии истории, которая характеризуется решительным отрицанием исторического единства. В становлении дозволено видеть лишь деградацию человека, который сам по себе понятен вне времени.
В этом случае история превращается в объединение более или менее случайных фактов, более или менее связанных каузальными отношениями. Нет исторической целостности. Нет реализации человека или мысли через становление. Такое отрицание истории (по крайней мере, характерное для античной мысли) не вскрывает духовный кризис. Человек находит принцип организации космоса и обнаруживает свою незыблемую цель в осуществлении своей сущности. Но отрицание исторического единства современной философией плюрализма имеет совсем другой характер. Оно не превращает историческую целостность в хаос, в котором индивид или коллектив свободно прокладывает себе путь или осуществляет свое призвание: каждую историческую целостность она считает реальной, каждая из них стесняет составляющих ее людей. Каждая целостность расцветает в соответствии со своим собственным бытием подобно растению, обреченному на увядание на следующий день после своего цветения. Неотразимая история без цели и без глобального единства, но с отдельными блоками -- такова догматическая философия плюрализма, которая оказывает давление на наше историческое сознание. Больше нет единой целостности, так же как и смысла целого.
Марксизм, напротив, вычленяет реальность из целого, придавая ей смысл. Преодолевая капитализм, создавая общество, где индивид будет общаться без посредников с государством, особенно со всеобщим, преодолевая отчуждения, человек добьется царства свободы и реализует себя. Вереница социальных режимов, необходимая для этого становления человека, получает смысл во всей истории (всей не в том смысле, что она сохраняет все факты, что абсурдно, а в том смысле, что она все их соотносит с истиной о человеке). Сама классовая борьба, связанная с производственными отношениями, позволяет схватить все эпохи и все общества в их истинности. Не потому, как этого хотела позитивистская философия, что производственные отношения детерминируют все (что немыслимо), а потому, что с развитием производительных сил производственные отношения и классовые конфликты дают возможность определить этапы диалектики, через которую человечество достигает свободы.
Марксизм, каким бы политическим влиянием он еще не обладал, впрочем, очень часто в вульгарной форме, на мой взгляд, уже принадлежит прошлому. Своим оптимизмом он восходит к XIX веку. В сущности, он не дает ответов на вопросы, которые порождаются его собственным развитием или развитием исторических формаций.
Главное своеобразие западной цивилизации в современную эпоху состоит в выработке позитивной науки, в индустриальной технике, в господстве, которое человеку удалось осуществить над вещизмом и над самим собой. Исторический оптимизм связан с верой в науку или скорее всего в цивилизаторскую силу науки. Знание должно излучать мудрость. Человек -- господин и обладатель природы -- должен также господствовать над самим собой. После победы над вещами мир между людьми установится сам собой.
Разумеется, марксистская философия не признает однолинейного, фатального развития. Она провозглашает необходимость борьбы за преодоление противоречий. Эксплицитно она не рассуждает о прогрессе. Но в интерпретации, данной ей сторонниками, она содержит эквивалент. Развитие науки и производительных сил действительно ведет к освобождению человека, к единственному условию, когда в один момент будет уничтожена капиталистическая система и установлена общественная собственность. Другими словами, марксизм утверждает, что человечество одновременно достигнет господства над самим собой и над природой при условии, что революция даст власть организованному рабочему классу.
Однако опыт социализма показал, что вместе с ликвидацией капиталистической эксплуатации не исчезают все формы эксплуатации. Он показал, что бюрократическая тирания есть одна из возможных форм режима, который следует за рынком и частной инициативой; он показал, что управление толпой, объединенное с управлением природой, дает возможность руководящей элите пользоваться своего рода абсолютной властью, по сравнению с которой власть королей или вчерашних диктаторов кажется такой же незначительной, каким незначительным кажется копье по сравнению с винтовкой или 75-миллиметровой пушки по сравнению с атомной бомбой.
Рост влияния плюралистических философий истории и закат унитарных философий, которые, начиная с Августина Блаженного, находили в веренице империй или социальных режимов восходящие этапы человечества, на мой взгляд, тоже является характерной чертой современной ситуации. Никогда человечество в масштабе всей планеты не было так близко к тому, чтобы составить единство. Перед наукой, являющейся гордостью Запада и его непреодолимой силой, оплоты древних цивилизаций Дальнего Востока рухнули, и едва не закончившаяся во время войны машинная цивилизация совершила победоносное шествие по планете. Но Запад, с тех пор, как он больше не уверен в том, что наука рождает мудрость, и игнорирует то, что сам может стать в свою очередь жертвой своих творений, задается вопросом: предпочитает ли он то, что привносит, тому, что разрушает? Он скорбит о прелестях индивидуальных жизней, которые душит шум машин, покрывает дым доменных печей.
Всеобщие философии дрогнули с тех пор, как сила, которая действительно объединяет пространство людей, науку и индустрию, больше не внушает такого же доверия, которое внушала в прошлом веке. Запад больше не уверен в себе, если не уверен в силе своего самого грандиозного творения. Лишенный Космоса и истории, человек оказался связанным только с Богом. Эта связь, независимо от того, какой она является, позитивной или негативной, экзистенциализмом христианского или атеистического толка, есть результат кризиса, который лишил человека естественного и исторического порядка, оставил его одного и голого перед таинственной судьбой. философия история унитарный
Отсутствие и потребность в философии истории тоже являются характерной чертой нашего времени. Человечество осознает, что оно вовлечено в авантюру, где ставит на карту и свою душу, и свое существование. Оно больше не сможет предаваться иллюзорным богам прогресса. Не сожаление об удобных схемах, уничтоженных успехами науки, вызывает его ностальгию. Оно согласно на терпеливый и медленный, в сущности незавершимый анализ. Оно не мирится с тем, чтобы больше не думать, больше не желать будущего.
Перевод с французского И.А. Гобозова