В. Г. Белинский и В. О. Ключевский, будучи уроженцами Пензенского края, придерживались противоположных взглядов на русское мироустройство. Для В. Г. Белинского колыбелью коренной Руси были Новгород, Владимир, Рязань, Москва, Тверь; для В. О. Ключевского - Киев. В. Г. Белинский для обоснования своей точки зрения привлёк былины, имеющие чисто русский «штемпель». В. О. Ключевский поэтику и эстетику былинной поэзии не брал во внимание, вследствие чего его выводы и суждения не подкреплены народным мировидением.
Выдающийся вклад в исследование былин внёс В. Я. Пропп. Он высказал мысль, что некогда «эпос был распространен повсеместно. Не было такого русского уголка, где бы не знали и не пели русских былин» [Пропп 2006, 514-515]. Для него является фактом то обстоятельство, что во вт. пол. XIX в., когда началось систематическое записывание былин, они оказались сохранившимися главным образом на Севере. Гораздо меньше их зафиксировано и собрано в Сибири, в Среднем и Нижнем Поволжье, среди казачьего населения на Дону, Тереке и Урале. Единичные записи произведены в районах, примыкающих к Москве, Туле, Калуге, Орлу, Смоленску, Новгороду, Ленинграду и т.д. [Пропп 2006, 515]. По В. Я. Проппу, факт сохранения эпоса на Севере, «не может решаться вне связи с вопросом о том, почему он исчез в центральных областях и на Юге» [Пропп 2006, 515].
Н. Г. Чернышевский полагал, что расцвет народной поэзии обусловливался «энергией народной жизни» и только там являлась она, «где масса народа волновалась сильными и благородными чувствами, где совершались силою народа великие события» [Чернышевский 1949, 295]. Аналогичную мысль высказал А. М. Горький, согласно которому только «при условии сплошного мышления всего народа возможно создать столь широкие обобщения, гениальные символы, каковы Прометей, Сатана, Святогор, Илья, Микула и сотни других гигантских обобщений жизненного опыта народа» [Горький 1953, 49].
Героический эпос формируется с возникновением народности и его государственности. Он появляется на тех территориях, где проживает население, способное создать уникальную цивилизацию и культуру. Миросозерцание нового этноса и его художественно-интеллектуальный образ он выражает в своих сюжетах и персонажах. По этой причине эпос в целом не может мигрировать, «бродяжничать». С отдельными людьми возможно перенесение с одного места на другое только отдельных песен. То есть новгородские былины не могли перекочевать на киевскую землю, а киевские фольклорные произведения - на новгородскую землю. Для последнего нет необходимых этнокультурных предпосылок. Нельзя предположить и возможности трансплантации героического эпоса, которая допустима в мире авторского творчества, но невозможна в фольклоре. Для усвоения эпоса неродной для него этнокультурной стихией недостаточно простого настойчивого исполнения. Он все равно «не приживется», поскольку фольклорный текст мыслит иначе, чем авторский. Он в абсолютной мере жизнеспособен (т.е. полноценно функционирует, живет в естественной для себя этнокультурной среде, а не является только национальным «сувениром», утратившим истинное назначение предметом) и открыт для восприятия только тогда, когда пребывает в актуальном для себя контексте - пространственно-географическом, языковом, этническом, культурном, ментальном, историческом. Покидая актуальный контекст и оказываясь в инородном для себя мире, героический эпос превращается в «опознавательный знак» народа, которым создан, и уподобляется русским лаптям, вдруг оказавшимся в якутской юрте: как бы долго они в ней ни находились, использоваться по назначению не будут. Утрачивая в таких обстоятельствах естественность бытования, но стремясь сохраниться, эпос самокодируется и перестает быть доступным чужому миру.
Нельзя согласиться с утверждением, что на распространенность эпоса влияли социально-экономические причины (эксплуатация населения, уровень его благосостояния) или «свобода и глушь», как полагал А.Ф. Гильфердинг, будто бы обеспечившие сохранение эпоса на Севере [Онежские былины 1949, 34]. Носителями эпического сознания являлись необыкновенно талантливые и умные люди с обширным национально-историческим кругозором, обладавшие панорамным видением русской земли и русской истории, интуитивным пониманием глубинных процессов развития русского этноса. Они выражали то, чем были наполнены дух и разум народа, его чаяния и ожидания. В. Я. Пропп говорил о существовании на Севере большого количества людей с выдающейся поэтической одаренностью, многие из которых в иных условиях могли бы стать замечательными поэтами [Пропп 2006, 524]. Этот взгляд опровергает точку зрения В. Ф. Миллера, считавшего, что народные массы не могли быть авторами былинной поэзии, что эпические песни, княжеские и дружинные, доходившие «до низшего слоя народа, до земледельцев, смердов и рабов», могли «только искажаться в этой темной среде, подобно тому как искажаются в олонецком и архангельском простонародье современные былины, попавшие к нему из среды профессиональных петарей, исполнивших их ранее для более богатого и культурного класса» [Миллер 1924, 28].
Былинное сознание подобно абсолютной идее Гегеля. Оно наполняет собою весь русский мир, перевоплощается в персонажи и события, а сознаёт себя в разуме человека, выдающегося философа, применительно к эпосу - в разуме боговдохновенного народного певца, выразителя коллективного сознания.
Эпос на Русском Севере бытовал потому, что здесь сформировалась русская народность и русская государственность. На юге (на Киевщине) не происходило рождение этноса и государственности, творения нового мира и вследствие этого там не возникла героическая поэзия. В. Я. Пропп пишет: «Главным очагом создания и распространения былин считается город Киев. Из Киева эти былины якобы разошлись по всей Руси, вплоть до крайнего Севера, куда их будто бы занесли скоморохи <...> Концепцию эту мы должны признать ошибочной во всех отношениях» [Пропп 2006, 67]. Одним из ярких представителей данной концепции был И. Д. Иловайский, утверждавший, что былины дошли до нас «при посредстве северной обработки и северной передачи. Они окрасились в цвет, который имеет мало общего с древней Киевской Русью» [Иловайский 2015, 221].
В подтверждение справедливости мнения В. Я. Проппа приведём данные, собранные А. А. Кунгуровым: «Исследователь фольклора Алексей Дмитриевич Галахов в «Истории русской словесности» приводит такую статистику: известных (1897) на конец XIX в. былин киевского цикла собрано: в Московской губернии 3, в Нижегородской 6, в Саратовской 10, в Симбирской 22, в Сибири 29, в Архангельской 34, в Олонецкой до 300 - всех вместе около 400. На Украине не найдено следов ни одной былины о Киевской Руси! И почему-то в северном Олонецком крае их собрано аж три сотни. Неужели все древнерусские баяны-сказители сбежали именно в Карелию?» [Кунгуров 2011, 198].
В пользу возникновения русской цивилизации на Севере, на Новгородской земле, свидетельствуют данные археологии. Н. А. Макаров отмечает, что общая картина взаимоотношений русского Севера и Юга «долгое время реконструировалась в рамках «Киевоцентристской» концепции, рассматривавшей Среднее Поднепровье как доминирующий экономический и политический центр Древней Руси, развитие которого определяло в IX-XII вв. общий ход исторической жизни на Русской равнине, в том числе в северных ее областях, составлявших периферию древнерусского государства». Одним из создателей этой концепции был Б. А. Рыбаков, полагавший, что восточнославянская государственность вызревала на юге, в богатой и плодородной лесостепной полосе Среднего Поднепровья. Однако археологическое обоснование моноцентрической системы по мере накопления конкретных материалов оказалось сильно поколеблено. «Археологическое изучение Новгорода и Новгородской земли и исследование социальной организации и политического устройства Новгорода показали, что представление о Новгородском севере как о политической периферии, изначально зависимой от Киева, далеко от действительности» [Макаров 2005, 5]. Большинство современных исследователей рассматривает создание единого «древнерусского государства под властью Олега как результат объединения двух государственных образований с центрами в Приильменье и Среднем Поднепровье» [Макаров 2005, 6].
Н. А. Макаров считает также не вполне обоснованной колонизационную теорию В. О. Ключевского и др. историков XIX в. По его мнению, сложившиеся в русской историографии вт. пол. XIX в. представления о передвижении в больших масштабах восточных славян с юга на север в XI-XIII вв. как факторе, способствовавшем формированию этнокультурного единства Руси, нуждаются в определенном переосмыслении. «Археологические материалы раскрывают многочисленные факты подвижек населения на север внутри отдельных регионов или через границы сопредельных областей, но не подтверждают картины массового отлива населения из южнорусских земель, нарисованной В. О. Ключевским» [Макаров 2005, 8]. По его мнению, археология пока не в состоянии оценить вклад южан в формирование населения Северо-Восточной Руси из-за характера «восточнославянских древностей XI-XIII вв., точная региональная атрибутика которых зачастую затруднена» [Макаров 2005, 8].
Подвергает сомнению колонизацию Руси славянами А. А. Кунгуров: «Сегодня официально признана доктрина Соловьева и Ключевского о бегстве населения из Юго-Западной Руси в Галицкие земли, и главным образом на северо-восток, в Поволжье (правда, совсем непонятно, зачем бежать туда, где «монголо-татары» лютовали более всего). Именно этим историки объясняют преемственность московской культуры по отношению к киевской» [Кунгуров 2011, 197].
«Русские славяне» свои выдающиеся социальные, политические хозяйственные, интеллектуальные, художественные и пр. способности, явленные в сочинениях русских историков, неожиданным образом обретают на меряно-эрзяно-мещёрских, вепских, корельских и др. финских землях. Если на своей славянской родине они посредственные племена, то здесь - незаурядная народность. Причина этого феноменального «перевоплощения» в том, что на Русь никакие «восточные славяне» не приходили, восточными славянами названы Эрзя, Меря, Мещёра, Весь, Корела, Балты, образовавшие Русь. Этнографические, антропологические, языковые, психологические данные «великоросса» суть собственно русские особенности. Даже воинственные и высокоорганизованные германцы не сумели колонизовать своих соседей, ибо против колони-заторов-завоевателей вставали с оружием в руках те, кого они хотели поработить.
Возникновение русской народности и русского государства на Новгородской земле, охватывавшей в X-XII вв. территорию всей современной центральной России, подтверждается и тем, что именно здесь так называемая Северная Русь являлась и является средоточием русского интеллектуального, художественно-эстетического, научного и государственного гения. 95 % великих русских людей родом из этих мест. Чем дальше мы от Чуди, Мери, Веси, Мещёры, Муромы, Эрзи, «поганой» Мордвы, Мари, Балтов и чем ближе к славянам, тем скуднее Россия на боговдохновенных людей, на таланты.
«Мирную колонизацию», которую имеет в виду В. О. Ключевский, трудно признать уже потому, что русские княжества вели ожесточённые междоусобные войны (за пашни, луга, леса, реки, озёра) вплоть до вт. пол. XVI в., когда закончилось их объединение в централизованное государство. В этих условиях «мирные славянские колонисты», оказавшись между огнём и мечом, были бы уничтожены или превращены в зависимое население.
Чтобы обосновать мнимое пришествие славян на Верхнюю и Среднюю Волгу, к Эрзе, Мере, Мещёре, Муроме, историки XIX в. изображали финно-балтов как социально и культурно отсталые племена. В. О. Ключевский утверждал, что финские племена до встречи с Русью оставались на первоначальной ступени религиозного развития, их мифология до знакомства с христианством не дошла до антропоморфизма [Ключевский 1994, 266-267]. Данная констатация опровергается «Калевалой», «Калевипоэгом», «Масторавой», «Дорвыжы», «Югорно», эрзянской мифологией, в которой есть мифы о сотворении мира и человека, о возникновении богов; эрзянский и мокшанский пантеон включает в себя высшие и низшие, небесные и земные божества, обладающие человекообразным обликом, ведущие жизнь, подобную человеческой; в нём есть боги, олицетворяющие силы природы и явления социальной жизни. В мифологии эрзян есть верховный бог Инешкипаз, творец мира, богиня красоты Анге-Патяй, богиня любви Ведява, богиня эрзянской земли и эрзянской страны Масторава, богиня праздников и веселья Комлява, бог кузнечного дела Кшнинь Атя (Железный Старик), бог войны Пурьгинепаз и др. [Шаронов 1994]. По своему художественно-эстетическому уровню она сопоставима с мифологиями Греции, Рима, Шумер, Египта, с мифологией Библии. Её автором мог быть только достаточно развитый народ, имевший отчётливые представления о мире, о добре и зле, о прекрасном и безобразном, о возвышенном и низменном, о случайности и необходимости, о содержании и форме и пр. философско-эстетических категориях. И именно в таком народе возникла Русь и возвысилась до общемирового уровня. Справедливость данных слов подтверждается былинами и эпопеями «Калевала», «Калевипоэг», «Масторава», «Дорвыжы.», «Югорно», являющимися книжными формами героического эпоса. Героические эпосы создают народы с развитой государственной организацией. В них мы видим боговдохновенную поэзию и эстетику, общественную мысль, исполненную светом разума народа.
В. О. Ключевский в силу разных причин, метафизической однобокости и заданности своего мышления, антифинно-балтских настроений XIX в. не смог увидеть то, что лежало прямо на поверхности. Но он же отмечает, что «русский летописец XI в., говоря о волхвах, о поверьях или обычаях, очевидно финских, не делает и намёка на то, что ведёт речь о чужом племени, о чуди: язычество, поганство русское или финское для него совершенно одно и то же; его нисколько не занимает племенное происхождение или этнографическое различие языческих верований» [Ключевский 1994, 270]. Здесь знаменитый историк приводит конкретный пример слитности русского и финского миров в противовес своим же взглядам: летописец XI в. не противопоставляет русских финнам по той причине, что они для него один народ. Различие между Русью и финнами существует лишь в сочинениях историков, исповедующих славянскую идею.
На место происхождения былин указывают их центральные персонажи. Глава русских богатырей, воплощение физического, духовного и эстетического идеала русского человека, Илья Муромец из эрзянско-русского города Мурома, второй по авторитету эпический герой Добры- ня Никитич из эрзянско-мещёрского города Рязани, третий по значению богатырь Алеша Попович из меряно-эрзянского города Ростова. Из Галича - Дюк. Добрыня Никитич и Алёша Попович в одной из былин об Илье Муромце и Соловье-Разбойнике в «Собрании народных песен П. В. Киреевского» являются зятьями Соловья-разбойника, который иногда называется «мордовским» богатырем: «У него было два зятя: Алёша Попович и Добрыня Никитич» [Собрание народных песен Киреевского 1977, 43].
С эрзянских рек Сура и Ра (Волга) прибывает в Великий Новгород Садко - поэтичнейшая фигура русского эпоса [Былины 1958, 246].
Имя Садко могло быть производным от эрзянского слова сядо (в переводе на русский язык означает сто). Производным от сядо словом сятко (сотник) могли называть глав рыболовецких артелей, промышлявших на Волге. Вполне вероятно, что Садко олицетворяет такого сотника. В эрзянских песнях о богине Ра - Рав-аве или богине воды - Ведь-аве и о рыболове рассказывается именно о молодце, которого за неуплату дани за улов рыбы задерживает владычица воды. По такой же причине Садко забирает к себе Морской царь.
Река Волга просит Садко поклониться от её имени своему брату озеру Ильменю:
А и гой еси, удалой доброй молодец!
Когда придёшь ты во Новгород,
А стань ты под башню проезжую,
Поклонися от меня брату моему,