Материал: Григор Нарекаци Книга скорбных песнопений

Роскошь узора и глубины сердца

логически («бытие», «истина», «сила», «мудрость», «высота»), а в отношении к человеку — лишь как цель его устремлений и обретения («радость», «покой», «стяжание», «жребий»). Невольно вспоминается неподвижный перводвигатель Аристотеля, заставляющий все сущее любить себя и в любовном порыве тянуться к нему, приводящий таким образом в движение махину мира (Метафизика, XII, 7), но сам любящий только свое самодостаточное, покоящееся совершенство, никуда и ни к кому не порывающийся.

Но сейчас же начинается средняя часть ряда, где бог — уже не сущность, но деятель, «живой бог», проявляющий себя в актах любви, милости, жалости:

Искуснейший целитель, неколебимая твердыня, Возвратитель заблудших, обретатель погибших, Упование надеющихся, просвещение помраченных, Очиститель согрешивших, ты — прибежище беглецов, Успокоитель мятежных, ты — спасение погибающих, Ты — разрешитель уз, освободитель тех, кого предали, Ты — защита оступившихся, ты — состраждущий

соблазнившимся,

Долготерпение сомневающихся...

И это — не последнее слово. Бог как защитник человека — все еще сила, внешняя по отношению к человеку; и его действование описывается скорее для рассудка, чем цдя чувства. В последней части ряда метафоры приобретают более сердечный и более таинственный характер. Речь идет уже не о самодостаточной сущности и не о предельной цели человека, лежащей над ним и впере-

ном средоточии самой человеческой души и человеческой жизни, о силе, действующей «извнутри» человека и более близкой ему, чем он сам. Едва ли осмотрительно говорить в этой связи о пантеизме: термин, абсолютно четкий в применении к философии Спинозы, но вызывающий легкие сомнения даже тогда, когда речь идет о проповедях Мейстера Экхарта, является в данном случае весьма спорным. Когда в Евангелии от Луки сказано: «Царство божие внутри нас» (17: 21 )'^, это, конечно, не пантеизм. Когда Августин говорит о боге как о сердцевине собственного «я»: «Я не был бы, я совершенно не мог бы быть, если бы ты не пребывал во мне» (Исповедь, 1 — 3), это тоже не пантеизм. И все же акцентировка внутреннего присутствия бога в человеке, в че-

lü Если это спорное место не значит «между вами»; но даже и в таком случае запредельные ценности локализуются если не в человеческой душе, то в общении между людьми.

24

Роскошь узора и глубины сердца

ловеческих телодвижениях, в человеческой речи, несомненно, вносит новый смысловой момент, и притом очень существенный. Легко заметить, что тема интимности между богом и человеком, тайны, сближающей бога и человека, особенно волнует Нарекаци и делает его более красноречивым, чем обе предыдущие темы:

...Образ света, видение радости, проливень благодати, Дыхание жизни, сила облика, покров над головой, Движитель уст, побудитель речи, водитель тела, Воздыматель руки, простиратель пясти, обуздатель сердца, Родное имя, родственный глас, Единение искреннее, попечение отчее,

Имя исповедуемое, лик почитаемый, образ непостижимый, Власть боготворимая, память похваляемая, Вход ликования, стезя верная, врата славы, Путь истины, лествица небесная...

В евангельском изречении Христос назван «путем» и «истиной»; если бы он был только «истиной», этим была бы лишний раз подчеркнута недостижимость бога для человеческой души, пребывающей вне истины, — но «путь» к истине, дарящий себя человеческим стопам, совсем иное дело. Если божественное начало — не только в запредельной недвижности, в сакральной статике, но в динамике человеческого усилия, тогда человеку есть на что надеяться. Доступность пути выражена в слове сильнее, чем неприступная высота цели; отцовское, «родное» и «родственное» человеку сильнее, чем царственное. Не модернизируя древнего армянского поэта, не настаивая ни на его вольнодумстве, ни на его пантеизме, ни на его богоборчестве, мы имеем полное право оценить его позицию как глубоко человечную. Человечности дано последнее слово в разобранном нами пассаже; но ей у Нарекаци всегда принадлежит последнее слово.

Дойдя до этого итога, напор витийства знаменательным образом спадает. «Неисчислимые ряды, несметные строфы» — только средство, чтобы дойти до последней проникновенности и умолкнуть. Роскошь сравнений служит тому, чтобы на пределе возможностей поэзии раскрылась безмолвная глубина сердца, и сердца страдающего, уязвленного, беззащитного. Убранство метафор должно быть очень тяжеловесным и плотным, чтобы укрыть такую незащищенность.

А теперь несколько слов о характере этого издания.

До сих пор Нарекаци был известен русскому читателю в переводах Н. И. Гребнева17. Эти отличные русские стихи лучше бы на-

17 Эта статья уже была написана и сдана, когда появился очень интересный перевод Владимира Микушевича, заслуживающий специального разговора.

25