- А мне что делать?
- Вы хотели ведь написать к домовому хозяину?
- Ну и напишу; погоди; нельзя же вдруг!
- Вот бы теперь и написали.
- Теперь, теперь! Ещё у меня поважнее есть дело. Ты думаешь, что это дрова рубить? тяп да ляп? Вон, - говорил Обломов, поворачивая сухое перо в чернильнице, - и чернил-то нет! Как я стану писать?
- А я вот сейчас квасом разведу, - сказал Захар и, взяв чернильницу, проворно пошёл в переднюю, а Обломов начал искать бумаги.
- Да, никак, и бумаги-то нет! - говорил он сам с собой, роясь в ящике и ощупывая стол. - Да и так нет! Ах, этот Захар: житья нет от него!
- Ну, как же ты не ядовитый человек? - сказал Илья Ильич вошедшему Захару, - ни за чем не посмотришь! Как же в доме бумаги не иметь?
- Да что это, Илья Ильич, за наказание! Я христианин: что ж вы ядовитым-то браните? Далось: ядовитый! Мы при старом барине родились и выросли, он и щенком изволил бранить и за уши драл, а этакого слова не слыхивали, выдумок не было! Долго ли до греха? Вот бумага, извольте.
Он взял с этажерки и подал ему пол-листа серой бумаги.
- На этом разве можно писать? - спросил Обломов, бросив бумагу. - Я этим на ночь стакан закрывал, чтоб туда не попало что-нибудь… ядовитое.
Захар отвернулся и смотрел в стену.
- Ну, да нужды нет: подай сюда, я начерно напишу, а Алексеев ужо перепишет.
Илья Ильич сел к столу и быстро вывел: «Милостивый государь!..»
- Какие скверные чернила! - сказал Обломов. - В другой раз у меня держи ухо востро, Захар, и делай своё дело как следует!
Он подумал немного и начал писать.
«Квартира, которую я занимаю во втором этаже дома, в котором вы предположили произвести некоторые перестройки, вполне соответствует моему образу жизни и приобретённой вследствие долгого пребывания в сём доме привычке. Известясь через крепостного моего человека, Захара Трофимова, что вы приказали сообщить мне, что занимаемая мною квартира…»
Обломов остановился и прочитал написанное.
- Нескладно, - сказал он, - тут два раза сряду что, а там два раза который.
Он пошептал и переставил слова: вышло, что который относится к этажу - опять неловко. Кое-как переправил и начал думать, как бы избежать два раза что.
Он то зачеркнёт, то опять поставит слово. Раза три переставлял что, но выходило или бессмыслица, или соседство с другим что.
- И не отвяжешься от этого другого-то что! - сказал он с нетерпением. - Э! да чёрт с ним совсем, с письмом-то! Ломать голову из таких пустяков! Я отвык деловые письма писать. А вот уж третий час в исходе.
- Захар, на вот тебе. - Он разорвал письмо на четыре части и бросил на пол.
- Видел? - спросил он.
- Видел, - отвечал Захар, подбирая бумажки.
- Так не приставай больше с квартирой. А это что у тебя?
- А счёты-то.
- Ах ты, господи! Ты совсем измучишь меня! Ну сколько тут, говори скорей!
- Да вот мяснику восемьдесят шесть рублей пятьдесят четыре копейки.
Илья Ильич всплеснул руками:
- Ты с ума сошёл? Одному мяснику такую кучу денег?
- Не платили месяца три, так и будет куча! Вот оно тут записано, не украли!
- Ну, как же ты не ядовитый? - сказал Обломов. - На мильон говядины купил! Во что это в тебя идёт? Добро бы впрок.
- Не я съел! - огрызался Захар.
- Нет! Не ел?
- Что ж вы мне хлебом-то попрекаете? Вот, смотрите!
И он совал ему счёты.
- Ну, ещё кому? - говорил Илья Ильич, отталкивая с досадой замасленные тетрадки.
- Ещё сто двадцать один рубль восемнадцать копеек хлебнику да зеленщику.
- Это разорение! Это ни на что не похоже! - говорил Обломов, выходя из себя. - Что ты, корова, что ли, чтоб столько зелени сжевать…
- Нет! Я ядовитый человек! - с горечью заметил Захар, повернувшись совсем стороной к барину. - Кабы не пускали Михея Андреича, так бы меньше выходило! - прибавил он.
- Ну, сколько ж это будет всего, считай! - говорил Илья Ильич и сам начал считать.
Захар делал ту же выкладку по пальцам.
- Чёрт знает, что за вздор выходит: всякий раз разное! - сказал Обломов. - Ну, сколько у тебя? двести, что ли?
- Вот погодите, дайте срок! - говорил Захар, зажмуриваясь и ворча. - Восемь десятков да десять десятков - восемнадцать, да два десятка…
- Ну, ты никогда этак не кончишь, - сказал Илья Ильич. - Поди-ка к себе, а счёты подай мне завтра, да позаботься о бумаге и чернилах… Этакая куча денег! Говорил, чтоб понемножку платить - нет, норовит всё вдруг… народец!
- Двести пять рублей семьдесят две копейки, - сказал Захар сосчитав. - Денег пожалуйте.
- Как же, сейчас! Ещё погоди: я поверю завтра…
- Воля ваша, Илья Ильич, они просят…
- Ну, ну, отстань! Сказал - завтра, так завтра и получишь. Иди к себе, а я займусь: у меня поважнее есть забота.
Илья Ильич уселся на стуле, подобрал под себя ноги и не успел задуматься, как раздался звонок.
Явился низенький человек, с умеренным брюшком, с белым лицом, румяными щеками и лысиной, которую с затылка, как бахрома, окружали чёрные густые волосы. Лысина была кругла, чиста и так лоснилась, как будто была выточена из слоновой кости. Лицо гостя отличалось заботливо-внимательным ко всему, на что он ни глядел, выражением, сдержанностью во взгляде, умеренностью в улыбке и скромно-официальным приличием.
Одет он был в покойный фрак, отворявшийся широко и удобно, как ворота, почти от одного прикосновения. Бельё на нём так и блистало белизной, как будто под стать лысине. На указательном пальце правой руки надет был большой, массивный перстень с каким-то тёмным камнем.
- Доктор! Какими судьбами? - воскликнул Обломов, протягивая одну руку гостю, а другою подвигая стул.
- Я соскучился, что вы всё здоровы, не зовёте, сам зашёл, - отвечал доктор шутливо. - Нет, - прибавил он потом серьёзно, - я был вверху, у вашего соседа, да и зашёл проведать.
- Благодарю. А что сосед?
- Что: недели три-четыре, а может быть, до осени дотянет, а потом… водяная в груди: конец известный. Ну, вы что?
Обломов печально тряхнул головой:
- Плохо, доктор. Я сам подумывал посоветоваться с вами. Не знаю, что мне делать. Желудок почти не варит, под ложечкой тяжесть, изжога замучила, дыханье тяжело… - говорил Обломов с жалкой миной.
- Дайте руку, - сказал доктор, взял пульс и закрыл на минуту глаза. - А кашель есть? - спросил он.
- По ночам, особенно когда поужинаю.
- Гм! Биение сердца бывает? Голова болит?
И доктор сделал ещё несколько подобных вопросов, потом наклонил свою лысину и глубоко задумался. Через две минуты он вдруг приподнял голову и решительным голосом сказал:
- Если вы ещё года два-три проживёте в этом климате да будете всё лежать, есть жирное и тяжёлое - вы умрёте ударом.
Обломов встрепенулся.
- Что ж мне делать? Научите, ради бога! - спросил он.
- То же, что другие делают: ехать за границу.
- За границу! - с изумлением повторил Обломов.
- Да; а что?
- Помилуйте, доктор, за границу! Как это можно?
- Отчего же не можно?
Обломов молча обвёл глазами себя, потом свой кабинет и машинально повторил:
- За границу!
- Что ж вам мешает?
- Как что? Всё…
- Что ж всё? Денег, что ли, нет?
- Да-да, вот денег-то в самом деле нет, - живо заговорил Обломов, обрадовавшись этому самому естественному препятствию, за которое он мог спрятаться совсем с головой. - Вы посмотрите-ка, что мне староста пишет… Где письмо, куда я его девал? Захар!
- Хорошо, хорошо, - заговорил доктор, - это не моё дело; мой долг сказать вам, что вы должны изменить образ жизни, место, воздух, занятие - всё, всё.
- Хорошо, я подумаю, - сказал Обломов. - Куда же мне ехать и что делать? - спросил он.
- Поезжайте в Киссинген или в Эмс, - начал доктор, - там проживёте июнь и июль; пейте воды; потом отправляйтесь в Швейцарию или в Тироль: лечиться виноградом. Там проживёте сентябрь и октябрь…
- Чёрт знает что, в Тироль! - едва слышно прошептал Илья Ильич.
- Потом куда-нибудь в сухое место, хоть в Египет…
«Вона!» - подумал Обломов.
- Устраняйте заботы и огорчения…
- Хорошо вам говорить, - заметил Обломов, - вы не получаете от старосты таких писем…
- Надо тоже избегать мыслей, - продолжал доктор.
- Мыслей?
- Да, умственного напряжения.
- А план устройства имения? Помилуйте, разве я осиновый чурбан?..
- Ну, там как хотите. Моё дело только остеречь вас. Страстей тоже надо беречься: они вредят лечению. Надо стараться развлекать себя верховой ездой, танцами, умеренным движеньем на чистом воздухе, приятными разговорами, особенно с дамами, чтоб сердце билось слегка и только от приятных ощущений.
Обломов слушал его, повеся голову.
- Потом? - спросил он.
- Потом от чтения, писанья - боже вас сохрани! Наймите виллу, окнами на юг, побольше цветов, чтоб около были музыка да женщины…
- А пищу какую?
- Пищи мясной и вообще животной избегайте, мучнистой и студенистой тоже. Можете кушать лёгкий бульон, зелень; только берегитесь: теперь холера почти везде бродит, так надо осторожнее… Ходить можете часов восемь в сутки. Заведите ружьё…
- Господи!.. - простонал Обломов.
- Наконец, - заключил доктор, - к зиме поезжайте в Париж и там, в вихре жизни, развлекайтесь, не задумывайтесь: из театра на бал, в маскарад, за город с визитами, чтоб около вас друзья, шум, смех…
- Не нужно ли ещё чего-нибудь? - спросил Обломов с худо скрытой досадой.
Доктор задумался…
- Разве попользоваться морским воздухом: сядьте в Англии на пароход да прокатитесь до Америки…
Он встал и стал прощаться.
- Если вы всё это исполните в точности… - говорил он…
- Хорошо, хорошо, непременно исполню, - едко отвечал Обломов, провожая его.
Доктор ушёл, оставив Обломова в самом жалком положении. Он закрыл глаза, положил обе руки на голову, сжался на стуле в комок и так сидел, никуда не глядя, ничего не чувствуя.
Сзади его послышался робкий зов:
- Илья Ильич!
- Ну? - откликнулся он.
- А что ж управляющему-то сказать:
- О чём?
- А насчёт того, чтоб переехать?
- Ты опять об этом? - с изумлением спросил Обломов.
- Да как же, батюшка, Илья Ильич, быть-то мне? Сами рассудите: и так жизнь-то моя горькая, я в гроб гляжу…
- Нет, ты, видно, в гроб меня хочешь вогнать своим переездом, - сказал Обломов. - Послушай-ка, что говорит доктор!
Захар не нашёл, что сказать, только вздохнул так, что концы шейного платка затрепетали у него на груди.
- Ты решился уморить, что ли, меня? - спросил опять Обломов. - Я надоел тебе - а? Ну, говори же?
- Христос с вами! Живите на здоровье! Кто вам зла желает? - ворчал Захар в совершенном смущении от трагического оборота, который начинала принимать речь.
- Ты! - сказал Илья Ильич. - Я запретил тебе заикаться о переезде, а ты, не проходит дня, чтоб пять раз не напомнил мне: ведь это расстроивает меня - пойми ты. И так здоровье моё никуда не годится.
- Я думал, сударь, что… отчего, мол, думал, не переехать? - дрожащим от душевной тревоги голосом говорил Захар.
- Отчего не переехать! Ты так легко судишь об этом! - говорил Обломов, оборачиваясь с креслами к Захару. - Да ты вникнул ли хорошенько, что значит переехать - а? Верно, не вникнул?
- И так не вникнул! - смиренно отвечал Захар, готовый во всём согласиться с барином, лишь бы не доводить дела до патетических сцен, которые были для него хуже горькой редьки.
- Не вникнул, так слушай, да и разбери, можно переезжать или нет. Что значит переехать? Это значит: барин уйди на целый день, да так одетый с утра и ходи…
- Что ж, хоть бы и уйти? - заметил Захар. - Отчего же и не отлучиться на целый день? Ведь нездорово сидеть дома. Вон вы какие нехорошие стали! Прежде вы были как огурчик, а теперь, как сидите, бог знает на что похожи. Походили бы по улицам, посмотрели бы на народ или на другое что…
- Полно вздор молоть, а слушай! - сказал Обломов. - Ходить по улицам!
- Да, право, - продолжал Захар с большим жаром. - Вон, говорят, какое-то неслыханное чудовище привезли: его бы поглядели. В тиатр или маскарад бы пошли, а тут бы без вас и переехали.
- Не болтай пустяков! Славно ты заботишься о барском покое! По-твоему, шатайся целый день - тебе нужды нет, что я пообедаю невесть где и как и не прилягу после обеда?.. Без меня они тут перевезут! Недогляди, так и перевезут - черепки. Знаю я, - с возрастающей убедительностью говорил Обломов, - что значит перевозка! Это значит ломка, шум; все вещи свалят в кучу на полу: тут и чемодан, и спинка дивана, и картины, и чубуки, и книги, и склянки какие-то, которых в другое время и не видать, а тут чёрт знает откуда возьмутся! Смотри за всем, чтоб не растеряли да не переломали… половина тут, другая на возу или на новой квартире: захочется покурить, возьмёшь трубку, а табак уже уехал… Хочешь сесть, да не на что; до чего ни дотронулся - выпачкался; всё в пыли; вымыться нечем, и ходи вон с этакими руками, как у тебя…
- У меня руки чисты, - заметил Захар, показывая какие-то две подошвы вместо рук.