Дворня хохотала, дружно сочувствуя и лакею, прибившему казачка, и Захару, злобно радовавшемуся этому. Только казачку никто не сочувствовал.
- Вот-вот этак же, ни дать ни взять, бывало мой прежний барин, - начал опять тот же лакей, что всё перебивал Захара. - Ты бывало думаешь, как бы повеселиться, а он вдруг, словно угадает, что ты думал, идёт мимо, да и ухватит вот этак, вот как Матвей Мосеич Андрюшку. А это что, коли только ругается! Велика важность: «лысым чортом» выругает!
- Тебя бы, может, ухватил и его барин, - отвечал ему кучер, указывая на Захара, - вишь, у те войлок какой на голове? А за что он ухватит Захара-то Трофимыча? Голова-то словно тыква… Разве вот за эти две бороды-то, что на скулах-то, поймает: ну, там есть что!..
Все захохотали, а Захар был как ударом поражён этой выходкой кучера, с которым одним он и вёл до тех пор дружескую беседу.
- А вот как я скажу барину-то, - начал он с яростью хрипеть на кучера, - так он найдёт эа что и тебя ухватить: он тебе бороду-то выгладит: вишь, она у тебя в сосульках вся!
- Горазд же твой барин, коли будет чужим кучерам бороды гладить! Нет, вы заведите-ка своих, да в те поры и гладьте, а то больно тороват!
- Не тебя ли взять в кучера, мазурика этакого? - захрипел Захар. - Так ты не стоишь, чтоб тебя самого запрячь моему барину-то!
- Ну, уж барин! - заметил язвительно кучер. - Где ты этакого выкопал?
Он сам, и дворник, и цирюльник, и лакей, и защитник системы ругательства - все захохотали.
- Смейтесь, смейтесь, а я вот скажу барину-то! - хрипел Захар.
- А тебе, - сказал он, обращаясь к дворнику, - надо бы унять этих разбойников, а не смеяться. Ты зачем приставлен здесь? - Порядок всякий исправлять. А ты что? Я вот скажу барину-то; постой, будет тебе!
- Ну, полно, полно, Захар Трофимыч! - говорил дворник, стараясь успокоить его, - что он тебе сделал?
- Как он смеет так говорить про моего барина? - возразил горячо Захар, указывая на кучера. - Да знает ли он, кто мой барин-то? - с благоговением спросил он. - Да тебе, - говорил он, обращаясь к кучеру, - и во сне не увидать такого барина: добрый, умница, красавец! А твой-то точно некормленая кляча! Срам посмотреть, как выезжаете со двора на бурой кобыле: точно нищие! Едите-то редьку с квасом. Вон на тебе армячишка: дыр-то не сосчитаешь!..
Надо заметить, что армяк на кучере был вовсе без дыр.
- Да уж такого не сыщешь, - перебил кучер и выдернул проворно совсем наружу торчавший из подмышки Захара клочок рубашки.
- Полно, полно вам! - твердил дворник, протягивая между них руки.
- А! Ты платье моё драть! - закричал Захар, вытаскивая ещё больше рубашки наружу. - Постой, я покажу барину! Вот, братцы, посмотрите, что он сделал: платье мне разорвал!..
- Да, я! - говорил кучер, несколько струсив. - Видно, барин оттрепал…
- Оттреплет этакий барин! - говорил Захар. - Такая добрая душа; да это золото - а не барин, дай бог ему здоровья! Я у него как в царствии небесном: ни нужды никакой не знаю, отроду дураком не назвал; живу в добре, в покое, ем с его стола, уйду, куда хочу, - вот что!.. А в деревне у меня особый дом, особый огород, отсыпной хлеб; мужики все в пояс мне! Я и управляющий и можедом! А вы-то с своим…
У него от злости недоставало голоса, чтоб окончательно уничтожить своего противника. Он остановился на минуту, чтоб собраться с силами и придумать ядовитое витое слово, но не придумал от избытка скопившейся жёлчи.
- Да, вот постой, как ещё ты за платье-то разделаешься: дадут тебе рвать!.. - проговорил он наконец.
Задевши его барина, задели за живое и Захара. Расшевелили и честолюбие и самолюбие: преданность проснулась и высказалась со всей силой. Он готов был облить ядом жёлчи не только противника своего, но и его барина, и родню барина, который даже не знал, есть ли она, и знакомых. Тут он с удивительною точностью повторил все клеветы и злословия о господах, почерпнутые им из прежних бесед с кучером.
- А вы-то с барином голь проклятая, жиды, хуже немца! - говорил он. - Дедушка-то, я знаю, кто у вас был: приказчик с толкучего. Вчера гости-то вышли от вас вечером, так я подумал, не мошенники ли какие забрались в дом: жалость смотреть! Мать тоже на толкучем торговала крадеными да изношенными платьями.
- Полно, полно вам!.. - унимал дворник.
- Да! - говорил Захар. - У меня-то, слава богу, барин столбовой; приятели-то генералы, графы да князья. Ещё не всякого графа посадит с собой: иной придёт, да и настоится в прихожей… Ходят всё сочинители…
- Какие это такие, братец ты мой, сочинители? - спросил дворник, желая прекратить раздор. - Чиновники, что ли, такие?
- Нет, это такие господа, которые сами выдумывают, что им понадобится, - объяснил Захар.
- Что ж они у вас делают? - спросил дворник.
- Что? Один трубку спросит, другой хересу… - сказал Захар и остановился, заметив, что почти все насмешливо улыбаются.
- А вы тут все мерзавцы, сколько вас ни на есть! - скороговоркой сказал он, окинув всех односторонним взглядом. - Дадут тебе чужое платье драть! Я пойду барину скажу! - прибавил он и быстро пошёл домой.
- Полно тебе! Постой, постой! - кричал дворник. - Захар Трофимыч! Пойдём в полпивную, пожалуйста, войдём…
Захар остановился на дороге, быстро обернулся и, не глядя на дворню, ещё быстрее ринулся на улицу. Он дошёл, не оборачиваясь ни на кого, до двери полпивной, которая была напротив; тут он обернулся, мрачно окинул взглядом всё общество и ещё мрачнее махнул всем рукой, чтоб шли за ним, и скрылся в дверях.
Все прочие тоже разбрелись: кто в полпивную, кто домой; остался только один лакей.
- Ну, что за беда, коли и скажет барину? - сам с собой в раздумье, флегматически говорил он, открывая медленно табакерку. - Барин добрый, видно по всему, только обругает! Это ещё что, коли обругает! А то иной глядит, глядит, да и за волосы…
В начале пятого часа Захар осторожно, без шума, отпер переднюю и на цыпочках пробрался в свою комнату; там он подошёл к двери барского кабинета и сначала приложил к ней ухо, потом присел и приставил к замочной скважине глаз.
В кабинете раздавалось мерное храпенье.
- Спит, - прошептал он, - надо будить: скоро половина пятого.
Он кашлянул и вошёл в кабинет.
- Илья Ильич! А, Илья Ильич! - начал он тихо, стоя у изголовья Обломова.
Храпенье продолжалось.
- Эк спит-то! - сказал Захар, - словно каменщик. Илья Ильич!
Захар слегка тронул Обломова за рукав.
- Вставайте: пятого половина.
Илья Ильич только промычал в ответ на это, но не проснулся.
- Вставайте же, Илья Ильич! Что это за срам! - говорил Захар, возвышая голос.
Ответа не было.
- Илья Ильич! - твердил Захар, потрогивая барина за рукав.
Обломов повернул немного голову и с трудом открыл на Захара один глаз, из которого так и выглядывал паралич.
- Кто тут? - спросил он хриплым голосом.
- Да я. Вставайте.
- Подь прочь! - проворчал Илья Ильич и погрузился опять в тяжёлый сон.
Вместо храпенья стал раздаваться свист носом. Захар потянул его за полу.
- Чего тебе? - грозно спросил Обломов, вдруг открыв оба глаза.
- Вы велели разбудить себя.
- Ну, знаю. Ты исполнил свою обязанность и пошёл прочь! Остальное касается до меня…
- Не пойду, - говорил Захар, потрогивая его опять за рукав.
- Ну же, не трогай! - кротко заговорил Илья Ильич и, уткнув голову в подушку, начал было храпеть.
- Нельзя, Илья Ильич, - говорил Захар, - я бы рад-радёхонек, да никак нельзя!
И сам трогал барина.
- Ну, сделай же такую милость, не мешай, - убедительно говорил Обломов, открывая глаза.
- Да, сделай вам милость, а после сами же будете гневаться, что не разбудил…
- Ах ты, боже мой! Что это за человек! - говорил Обломов. - Ну, дай хоть минутку соснуть; ну что это такое, одна минута? Я сам знаю…
Илья Ильич вдруг смолк, внезапно поражённый сном.
- Знаешь ты дрыхнуть! - говорил Захар, уверенный, что барин не слышит. - Вишь, дрыхнет, словно чурбан осиновый! Зачем ты на свет-то божий родился?
- Да вставай же ты! говорят тебе… - заревел было Захар.
- Что? Что? - грозно заговорил Обломов, приподнимая голову.
- Что, мол, сударь, не встаёте? - мягко отозвался Захар.
- Нет, ты как сказал-то - а? Как ты смеешь так - а?
- Как?
- Грубо говорить?
- Это вам во сне померещилось… ей-богу, во сне.
- Ты думаешь, я сплю? Я не сплю, я всё слышу…
А сам уж опять спал.
- Ну, - говорил Захар в отчаянии, - ах ты, головушка! Что лежишь, как колода? Ведь на тебя смотреть тошно. Поглядите, добрые люди!.. Тьфу!
- Вставайте, вставайте! - вдруг испуганным голосом заговорил он. - Илья Ильич! Посмотрите-ка, что вокруг вас делается.
Обломов быстро поднял голову, поглядел кругом и опять лёг, с глубоким вздохом.
- Оставь меня в покое! - сказал он важно. - Я велел тебе будить меня, а теперь отменяю приказание - слышишь ли? Я сам проснусь, когда мне вздумается.
Иногда Захар так и отстанет, сказав: «Ну, дрыхни, чорт с тобой!» А в другой раз так настоит на своём, и теперь настоял.
- Вставайте, вставайте! - во всё горло заголосил он и схватил Обломова обеими руками за полу и за рукав.
Обломов вдруг, неожиданно вскочил на ноги и ринулся на Захара.
- Постой же, вот я тебя выучу, как тревожить барина, когда он почивать хочет! - говорил он.
Захар со всех ног бросился от него, но на третьем шагу Обломов отрезвился совсем от сна и начал потягиваться, зевая.
- Дай… квасу… - говорил он в промежутках зевоты.
Тут же из-за спины Захара кто-то разразился звонким хохотом. Оба оглянулись.
- Штольц! Штольц! - в восторге кричал Обломов, бросаясь к гостю.
- Андрей Иваныч! - осклабясь, говорил Захар.
Штольц продолжал покатываться со смеха: он видел всю происходившую сцену.
Штольц был немец только вполовину, по отцу: мать его была русская; веру он исповедовал православную; природная речь его была русская: он учился ей у матери и из книг, в университетской аудитории и в играх с деревенскими мальчишками, в толках с их отцами и на московских базарах. Немецкий же язык он наследовал от отца да из книг.
В селе Верхлёве, где отец его был управляющим, Штольц вырос и воспитывался. С восьми лет он сидел с отцом за географической картой, разбирал по складам Гердера, Виланда, библейские стихи и подводил итоги безграмотным счетам крестьян, мещан и фабричных, а с матерью читал священную историю, учил басни Крылова и разбирал по складам же Телемака.
Оторвавшись от указки, бежал разорять птичьи гнёзда с мальчишками, и нередко, среди класса или за молитвой, из кармана его раздавался писк галчат.
Бывало и то, что отец сидит в послеобеденный час под деревом в саду и курит трубку, а мать вяжет какую-нибудь фуфайку или вышивает по канве; вдруг с улицы раздаётся шум, крики, и целая толпа людей врывается в дом.
- Что такое? - спрашивает испуганная мать.
- Верно, опять Андрея ведут, - хладнокровно говорит отец.
Двери размахиваются, и толпа мужиков, баб, мальчишек вторгается в сад. В самом деле, привели Андрея - но в каком виде: без сапог, с разорванным платьем и с разбитым носом или у него самого, или у другого мальчишки.
Мать всегда с беспокойством смотрела, как Андрюша исчезал из дома на полсутки, и если б только не положительное запрещение отца мешать ему, она бы держала его возле себя.
Она его обмоет, переменит бельё, платье, и Андрюша полсутки ходит таким чистеньким, благовоспитанным мальчиком, а к вечеру, иногда и к утру, опять его кто-нибудь притащит выпачканного, растрёпанного, неузнаваемого, или мужики привезут на возу с сеном, или, наконец, с рыбаками приедет он на лодке, заснувши на неводу.
Мать в слёзы, а отец ничего, ещё смеётся.
- Добрый бурш будет, добрый бурш! - скажет иногда.
- Помилуй, Иван Богданыч, - жаловалась она, - не проходит дня, чтоб он без синего пятна воротился, а намедни нос до крови разбил.
- Что за ребёнок, если ни разу носу себе или другому не разбил? - говорил отец со смехом.
Мать поплачет, поплачет, потом сядет за фортепьяно и забудется за Герцом: слёзы каплют одна за другой на клавиши. Но вот приходит Андрюша или его приведут; он начнёт рассказывать так бойко, так живо, что рассмешит и её, притом он такой понятливый! Скоро он стал читать Телемака, как она сама, и играть с ней в четыре руки.
Однажды он пропал уже на неделю: мать выплакала глаза, а отец ничего - ходит по саду да курит.
- Вот, если б Обломова сын пропал, - сказал он на предложение жены поехать поискать Андрея, - так я бы поднял на ноги всю деревню и земскую полицию, а Андрей придёт. О, добрый бурш!
На другой день Андрея нашли преспокойно спящего в своей постели, а под кроватью лежало чьё-то ружьё и фунт пороху и дроби.
- Где ты пропадал? Где взял ружьё? - засыпала мать вопросами. - Что ж молчишь?
- Так! - только и было ответа.
Отец спросил: готов ли у него перевод из Корнелия Непота на немецкий язык.
- Нет, - отвечал он.
Отец взял его одной рукой за воротник, вывел за ворота, надел ему на голову фуражку и ногой толкнул сзади так, что сшиб с ног.