Он выпил ещё рюмку водки.
- Да выпей, Андрей, право выпей: славная водка! Ольга Сергевна тебе этакой не сделает! - говорил он нетвёрдо. - Она споёт Casta diva, а водки сделать не умеет так! И пирога такого с цыплятами и грибами не сделает! Так пекли только бывало в Обломовке да вот здесь! И что ещё хорошо, так это то, что не повар; тот бог знает какими руками заправляет пирог; а Агафья Матвеевна - сама опрятность!
Штольц слушал внимательно, навострив уши.
- А руки-то у неё были белые, - продолжал значительно отуманенный вином Обломов, - поцеловать не грех! Теперь стали жёстки, потому что всё сама! Сама крахмалит мне рубашки! - с чувством, почти со слезами произнёс Обломов. - Ей-богу, так, я сам видел. За другим жена так не смотрит - ей-богу! Славная баба Агафья Матвеевна! Эх, Андрей! Переезжай-ко сюда с Ольгой Сергеевной, найми здесь дачу: то-то бы зажили! В роще чай бы стали пить, в ильинскую пятницу на Пороховые бы Заводы пошли, за нами бы телега с припасами да с самоваром ехала. Там, на траве, на ковре легли бы! Агафья Матвеевна выучила бы и Ольгу Сергевну хозяйничать, право выучила бы. Теперь вот только плохо пошло: брат переехал; а если б нам дали три-четыре тысячи, я бы тебе таких индеек наставил тут…
- Ты получаешь пять от меня! - сказал вдруг Штольц. - Куда ж ты их деваешь?
- А долг? - вдруг вырвалось у Обломова.
Штольц вскочил с места.
- Долг? - повторил он. - Какой долг?
И он, как грозный учитель, глядел на прячущегося ребёнка.
Обломов вдруг замолчал. Штольц пересел к нему на диван.
- Кому ты должен? - спросил он.
Обломов немного отрезвился и опомнился.
- Никому, я соврал, - сказал он.
- Нет, ты вот теперь лжёшь, да неискусно. Что у тебя? Что с тобой, Илья? А! Так вот что значит баранина, кислое вино! У тебя денег нет! Куда ж ты деваешь?
- Я точно должен… немного, хозяйке за припасы… - говорил Обломов.
- За баранину и за язык! Илья, говори, что у тебя делается? Что это за история: брат переехал, хозяйство пошло плохо… Тут что-то неловко. Сколько ты должен?
- Десять тысяч, по заёмному письму… - прошептал Обломов.
Штольц вскочил и опять сел.
- Десять тысяч? Хозяйке? За припасы? - повторил он с ужасом.
- Да, много забирали; я жил очень широко… Помнишь, ананасы да персики… вот я задолжал… - бормотал Обломов. - Да что об этом?
Штольц не отвечал ему. Он соображал: «Брат переехал, хозяйство пошло плохо - и точно оно так: всё смотрит голо, бедно, грязно! Что ж хозяйка за женщина? Обломов хвалит её! она смотрит за ним; он говорит о ней с жаром…»
Вдруг Штольц изменился в лице, поймав истину. На него пахнуло холодом.
- Илья! - спросил он. - Эта женщина… что она тебе?.. - Но Обломов положил голову на стол и задремал.
«Она его грабит, тащит с него всё… это вседневная история, а я до сих пор не догадался!» - думал он.
Штольц встал и быстро отворил дверь к хозяйке, так что та, увидя его, с испугу выронила ложечку из рук, которою мешала кофе.
- Мне нужно с вами поговорить, - вежливо сказал он.
- Пожалуйте в гостиную, я сейчас приду, - отвечала она робко.
И, накинув на шею косынку, вошла вслед за ним в гостиную и села на кончике дивана. Шали уж не было на ней, и она старалась прятать руки под косынку.
- Илья Ильич дал вам заёмное письмо? - спросил он.
- Нет, - с тупым взглядом удивления отвечала она, - они мне никакого письма не давали.
- Как никакого?
- Я никакого письма не видала! - твердила она с тем же тупым удивлением…
- Заёмное письмо! - повторил Штольц.
Она подумала немного.
- Вы бы поговорили с братцем, - сказала она, - а я никакого письма не видала.
«Что она, дура или плутовка?» - подумал Штольц.
- Но он должен вам? - спросил он.
Она поглядела на него тупо, потом вдруг лицо у ней осмыслилось, даже выразило тревогу. Она вспомнила о заложенном жемчуге, о серебре, о салопе и вообразила, что Штольц намекает на этот долг; только никак не могла понять, как узнали об этом; она ни слова не проронила не только Обломову об этой тайне, даже Анисье, которой отдавала отчёт в каждой копейке.
- Сколько он вам должен? - с беспокойством спрашивал Штольц.
- Ничего не должны! Ни копеечки!
«Скрывает передо мной, стыдится, жадная тварь, ростовщица! - думал он. - Но я доберусь».
- А десять тысяч? - сказал он.
- Какие десять тысяч? - в тревожном удивлении спросила она.
- Илья Ильич вам должен десять тысяч по заёмному письму? - да или нет? - спросил он.
- Они ничего не должны. Были должны постом мяснику двенадцать с полтиной, так ещё на третьей неделе отдали; за сливки молочнице тоже заплатили - они ничего не должны.
- Разве документа у вас на него нет?
Она тупо поглядела на него.
- Вы бы с братцем поговорили, - отвечала она, они живут через улицу, в доме Замыкалова, вот здесь, ещё погреб в доме есть.
- Нет, позвольте переговорить с вами, - решительно сказал он. - Илья Ильич считает себя должным вам, а не братцу…
- Они мне не должны, - отвечала она, - а что я закладывала серебро, земчуг и мех, так это я для себя закладывала. Маше и себе башмаки купила, Ванюше на рубашки да в зеленные лавки отдала. А на Илью Ильича ни копеечки не пошло.
Он смотрел на неё, слушал и вникал в смысл её слов. Он один, кажется, был близок к разгадке тайны Агафьи Матвеевны, и взгляд пренебрежения, почти презрения, который он кидал на неё, говоря с ней, невольно сменился взглядом любопытства, даже участия.
В закладе жемчуга, серебра он вполовину смутно прочёл тайну жертв и только не мог решить, приносились ли они чистою преданностью или в надежде каких-нибудь будущих благ.
Он не знал, печалиться ли ему или радоваться за Илью. Открылось явно, что он не должен ей, что этот долг есть какая-то мошенническая проделка её братца, но зато открывалось многое другое… Что значат эти заклады серебра, жемчугу?
- Так вы не имеете претензий на Илье Ильиче? - спросил он.
- Вы потрудитесь с братцем поговорить, - отвечала она монотонно, - теперь они должны быть дома.
- Вам не должен Илья Ильич, говорите вы?
- Ни копеечки, ей-богу правда! - божилась она, глядя на образ и крестясь.
- Вы это подтвердите при свидетелях?
- При всех, хоть на исповеди! - А что земчуг и серебро я заложила, так это на свои расходы…
- Очень хорошо! - перебил её Штольц. - Завтра я побываю у вас с двумя моими знакомыми, и вы не откажетесь сказать при них то же самое?
- Вы бы лучше с братцем переговорили, - повторяла она, - а то я одета-то не так… всё на кухне, нехорошо, как чужие увидят: осудят.
- Ничего, ничего; а с братцем вашим я увижусь завтра же, после того как вы подпишете бумагу…
- Писать-то я отвыкла совсем.
- Да тут немного нужно написать, всего две строки.
- Нет, уж увольте; пусть вот лучше Ванюша бы написал: он чисто пишет…
- Нет, вы не отказывайтесь, - настаивал он. - Если вы не подпишете бумаги, то это значит, что Илья Ильич должен вам десять тысяч.
- Нет, они не должны ничего, ни копеечки, - твердила она, - ей-богу!
- В таком случае, вы должны подписать бумагу. Прощайте, до завтра.
- Завтра бы вы лучше к братцу зашли… - говорила она, провожая его, - вон тут, на углу, через улицу.
- Нет, и вас прошу братцу до меня ничего не говорить, иначе Илье Ильичу будет очень неприятно…
- Так я не скажу им ничего! - послушно сказала она.
На другой день Агафья Матвеевна дала Штольцу свидетельство, что она никакой денежной претензии на Обломова не имеет. С этим свидетельством Штольц внезапно явился перед братцем.
Это было истинным громовым ударом для Ивана Матвеевича. Он вынул документ и показал трепещущим средним пальцем правой руки, ногтем вниз, на подпись Обломова и на засвидетельствование маклера.
- Закон-с, - сказал он, - моё дело сторона; я только соблюдаю интересы сестры, а какие деньги брали Илья Ильич, мне неизвестно.
- Этим не кончится ваше дело, - погрозил ему, уезжая, Штольц.
- Законное дело-с, а я в стороне! - оправдывался Иван Матвеевич, пряча руки в рукава.
На другой день, только что он пришёл в присутствие, явился курьер от генерала, который немедленно требовал его к себе.
- К генералу! - с ужасом повторило всё присутствие. - Зачем? Что такое? Не требует ли дела какого-нибудь? Какое именно? Скорей, скорей! Подшивать дела, делать описи! Что такое?
Вечером Иван Матвеевич пришёл в заведение сам не свой. Тарантьев уже давно ждал его там.
- Что, кум? - спросил он с нетерпением.
- Что! - монотонно произнёс Иван Матвеевич. А как ты думаешь, что!
- Обругали, что ли?
- «Обругали!» - передразнил его Иван Матвеевич. - Лучше бы прибили! А ты хорош! - упрекнул он. - Не сказал, что? это за немец такой!
- Ведь я говорил тебе, что продувной!
- Это что: продувной! Видали мы продувных! Зачем ты не сказал, что он в силе? Они с генералом друг другу ты говорят, вот как мы с тобой. Стал бы я связываться с этакими, если б знал!
- Да ведь законное дело! - возразил Тарантьев.
- «Законное дело»! - опять передразнил его Мухояров. - Поди-ко скажи там: язык прильпне к гортани. Ты знаешь, что генерал спросил меня?
- Что? - с любопытством спросил Тарантьев.
- «Правда ли, что вы, с каким-то негодяем, напоили помещика Обломова пьяным и заставили подписать заёмное письмо на имя вашей сестры?»
- Так и сказал: «с негодяем?» - спросил Тарантьев.
- Да, так и сказал…
- Кто же это такой негодяй-то? - спросил опять Тарантьев.
Кум поглядел на него.
- Небойсь, не знаешь? - желчно сказал он. - Нешто не ты?
- Меня-то как припутали?
- Скажи спасибо немцу да своему земляку. Немец-то всё пронюхал, выспросил…
- Ты бы, кум, на другого показал, а про меня бы сказал, что меня тут не было!
- Вона! Ты что за святой! - сказал кум.
- Что ж ты отвечал, когда генерал спросил: «Правда ли, что вы там, с каким-то негодяем»?.. Вот тут-то бы и обойти его.
- Обойти? Обойдёшь, поди-ко! Глаза какие-то зелёные! Силился, силился, хотел выговорить: «Неправда, мол, клевета, ваше превосходительство, никакого Обломова и знать не знаю: это всё Тарантьев!..» - да с языка нейдёт; только пал пред стопы его.
- Что ж они, дело, что ли, хотят затевать? - глухо спросил Тарантьев. - Я ведь в стороне; вот ты, кум…
- «В стороне»! Ты в стороне? Нет, кум, уж если в петлю лезть, так тебе первому: кто уговаривал Обломова пить-то? Кто срамил, грозил?..
- Ты же научил, - говорил Тарантьев.
- А ты несовершеннолетний, что ли? Я знать ничего не знаю, ведать не ведаю.
- Это, кум, бессовестно! Сколько через меня перепало тебе, а мне-то всего триста рублей досталось…
- Что ж, одному всё взять на себя? Экой ты какой ловкий! Нет, я знать ничего не знаю, - говорил он, - а меня просила сестра, по женскому незнанию дела, заявить письмо у маклера - вот и всё. Ты и Затёртый были свидетелями, вы и в ответе!
- Ты бы сестру-то хорошенько: как она смела против брата идти? - сказал Тарантьев.
- Сестра - дура; что с ней будешь делать?
- Что она?
- Что? Плачет, а сама стоит на своём: «Не должен, дескать, Илья Ильич, да и только, и денег она никаких ему не давала».
- У тебя зато есть письмо на неё, - сказал Тарантьев, - ты не потеряешь своего…
Мухояров вынул из кармана заёмное письмо на сестру, разорвал его на части и подал Тарантьеву.
- На вот, я тебе подарю, не хочешь ли? - прибавил он. - Что с неё взять? Дом, что ли, с огородишком? И тысячи не дадут: он весь разваливается. Да что я, нехристь, что ли, какой? По миру её пустить с ребятишками?
- Стало, следствие начнётся? - робко спросил Тарантьев. - Вот тут-то, кум, отделаться бы подешевле: ты уж, брат, выручи!
- Какое следствие? Никакого следствия не будет! Генерал было погрозил выслать из города, да немец-то вступился, не хочет срамить Обломова.
- Что ты, кум! Как гора с плеч! Выпьем! - сказал Тарантьев.
- Выпьем? Из каких это доходов? На твои, что ль?
- А твои? Сегодня, поди, целковых семь забрал!
- Что-о! Прощай доходы: что генерал-то сказал, я не договорил.
- А что? - вдруг опять струсив, спросил Тарантьев.
- В отставку велел подать.
- Что ты, кум! - выпуча на него глаза, сказал Тарантьев. - Ну, - заключил он с яростью, - теперь обругаю же я земляка на чём свет стоит!
- Только бы тебе ругаться!
- Нет, уж обругаю, как ты хочешь! - говорил Тарантьев. - А впрочем, правда, лучше погожу; вот что я вздумал; слушай-ко, кум!
- Что ещё? - повторил в раздумье Иван Матвеевич.
- Можно тут хорошее дело сделать. Жаль только, что ты съехал с квартиры…
- А что?
- Что! - говорил он, глядя на Ивана Матвеевича. - Подсматривать за Обломовым да за сестрой, какие они там пироги пекут, да и того… свидетелей! Так тут и немец ничего не сделает. А ты теперь вольный казак: затеешь следствие - законное дело! Небойсь, и немец струсит, на мировую пойдёт.
- А что, в самом деле, можно! - отвечал Мухояров задумчиво. - Ты неглуп на выдумки, только в дело не годишься, и Затёртый тоже. Да я найду, постой! - говорил он оживляясь. - Я им дам! Я кухарку свою на кухню к сестре подошлю: она подружится с Анисьей, всё выведает, а там… Выпьем, кум!