Она боялась впасть во что-нибудь похожее на обломовскую апатию. Но как она ни старалась сбыть с души эти мгновения периодического оцепенения, сна души, к ней нет-нет, да подкрадётся сначала грёза счастья, окружит её голубая ночь и окуёт дремотой, потом опять настанет задумчивая обстановка, будто отдых жизни, а затем… смущение, боязнь, томление, какая-то глухая грусть, послышатся какие-то смутные, туманные вопросы в беспокойной голове.
Ольга чутко прислушивалась, пытала себя, но ничего не выпытала, не могла добиться, чего по временам просит, чего ищет душа, а только просит и ищет чего-то, даже будто - страшно сказать - тоскует, будто ей мало было счастливой жизни, будто она уставала от неё и требовала ещё новых, небывалых явлений, заглядывала дальше вперёд…
«Что ж это? - с ужасом думала она. - Ужели ещё нужно и можно желать чего-нибудь? Куда же идти? Некуда! Дальше нет дороги… Ужели нет, ужели ты совершила круг жизни? Ужели тут всё… всё…» - говорила душа её и чего-то не договаривала… и Ольга с тревогой озиралась вокруг, не узнал бы, не подслушал бы кто этого шопота души… Спрашивала глазами небо, море, лес… нигде нет ответа: там даль, глубь и мрак.
Природа говорила всё одно и то же; в ней видела она непрерывное, но однообразное течение жизни, без начала, без конца.
Она знала, у кого спросить об этих тревогах, и нашла бы ответ, но какой? Что, если это ропот бесплодного ума или, ещё хуже, жажда не созданного для симпатии, неженского сердца! Боже! Она, его кумир, - без сердца, с чёрствым, ничем не довольным умом! Что ж из неё выйдет? Ежели синий чулок! Как она падёт, когда откроются перед ним эти новые, небывалые, но, конечно, известные ему страдания!
Она пряталась от него или выдумывала болезнь, когда глаза её, против воли, теряли бархатную мягкость, глядели как-то сухо и горячо, когда на лице лежало тяжёлое облако, и она, несмотря на все старания, не могла принудить себя улыбнуться, говорить, равнодушно слушала самые горячие новости политического мира, самые любопытные объяснения нового шага в науке, нового творчества в искусстве.
Между тем ей не хотелось плакать, не было внезапного трепета, как в то время, когда играли нервы, пробуждались и высказывались её девические силы. Нет, это не то!
- Что же это? - с отчаянием спрашивала она, когда вдруг становилась скучна, равнодушна ко всему, в прекрасный задумчивый вечер или за колыбелью, даже среди ласк и речей мужа…
Она вдруг как будто окаменеет и смолкнет, потом с притворной живостью суетится, чтоб скрыть свой странный недуг, или сошлётся на мигрень и ляжет спать.
Но нелегко ей было укрыться от зоркого взгляда Штольца: она знала это и внутренне с такою же тревогой готовилась к разговору, когда он настанет, как некогда готовилась к исповеди прошедшего. Разговор настал.
Они однажды вечером гуляли по тополёвой аллее. Она почти повисла у него на плече и глубоко молчала. Она мучилась своим неведомым припадком, и, о чём он ни заговаривал, она отвечала коротко.
- Нянька говорит, что Оленька кашляла ночью. Не послать ли завтра за доктором? - спросил он.
- Я напоила её тёплым и завтра не пущу гулять, а там посмотрим! - отвечала она монотонно.
Они прошли до конца аллеи молча.
- Что ж ты не отвечала на письмо своей приятельницы, Сонечки? - спросил он. - А я всё ждал, чуть не опоздал на почту. Это уж третье письмо её без ответа.
- Да, мне хочется скорей забыть её… - сказала она и замолчала.
- Я кланялся от тебя Бичурину, - заговорил Андрей опять, - ведь он влюблён в тебя, так авось утешится хоть этим немного, что пшеница его не поспеет на место в срок.
Она сухо улыбнулась.
- Да, ты сказывал, - равнодушно отозвалась она.
- Что ты, спать хочешь? - спросил он.
У ней стукнуло сердце, и не в первый раз, лишь только начинались вопросы, близкие к делу.
- Нет ещё, - с искусственной бодростью сказала она, - а что?
- Нездорова? - спросил он опять.
- Нет. Что тебе так кажется?
- Ну, так скучаешь!
Она крепко сжала ему обеими руками плечо.
- Нет, нет! - отнекивалась она фальшиво-развязным голосом, в котором, однако, звучала как будто в самом деле скука.
Он вывел её из аллеи и оборотил лицом к лунному свету.
- Погляди на меня! - сказал он и пристально смотрел ей в глаза.
- Можно подумать, что ты… несчастлива! Такие странные у тебя глаза сегодня, да и не сегодня только… Что с тобой, Ольга?
Он повёл её за талию опять в аллею.
- Знаешь что: я… проголодалась! - сказала она, стараясь засмеяться.
- Не лги, не лги! Я этого не люблю! - с притворной строгостью прибавил он.
- Несчастлива! - с упрёком повторила она, остановив его в аллее. - Да, несчастлива тем разве… что уж слишком счастлива! - досказала она с такой нежной, мягкой нотой в голосе, что он поцеловал её.
Она стала смелее. Предположение, хотя лёгкое, шуточное, что она может быть несчастлива, неожиданно вызвало её на откровенность.
- Не скучно мне и не может быть скучно: ты это знаешь и сам, конечно, не веришь своим словам; не больна я, а… мне грустно… бывает иногда… вот тебе - несносный человек, если от тебя нельзя спрятаться! Да, грустно, и я не знаю отчего!
Она положила ему голову на плечо.
- Вот что! Отчего же? - спросил он её тихо, наклонившись к ней.
- Не знаю, - повторила она.
- Однакож должна быть причина, если не во мне, не кругом тебя, так в тебе самой. Иногда такая грусть не что иное, как зародыш болезни… Здорова ли ты?
- Да, может быть, - серьёзно сказала она, - это что-нибудь в этом роде, хотя я ничего не чувствую. Ты видишь, как я ем, гуляю, сплю, работаю. Вдруг как будто найдёт на меня что-нибудь, какая-то хандра… мне жизнь покажется… как будто не всё в ней есть… Да нет, ты не слушай: это всё пустое.
- Говори, говори! - пристал он с живостью. - Ну, не всё есть в жизни: что ещё?
- Иногда я как будто боюсь, - продолжала она, - чтоб это не изменилось, не кончилось… не знаю сама! Или мучусь глупою мыслью: что ж будет ещё?.. Что ж это счастье… вся жизнь… - говорила она всё тише-тише, стыдясь этих вопросов, - все эти радости, горе… природа - шептала она, - всё тянет меня куда-то ещё; я делаюсь ничем недовольна… Боже мой! мне даже стыдно этих глупостей… это мечтательность… Ты не замечай, не смотри… - прибавила она умоляющим голосом, ласкаясь к нему. - Эта грусть скоро проходит, и мне опять станет так светло, весело, как вот опять стало теперь!
Она жалась к нему так робко и ласково, стыдясь в самом деле и как будто прося прощения «в глупостях».
Долго спрашивал её муж, долго передавала она, как больная врачу, симптомы грусти, высказывала все глухие вопросы, рисовала ему смятение души и потом - как исчезал этот мираж - всё, всё, что могла припомнить, заметить.
Штольц молча опять пошёл по аллее, склонив голову на грудь, погрузясь всей мыслью, с тревогой, с недоуменьем, в неясное признание жены.
Она заглядывала ему в глаза, но ничего не видела; и когда, в третий раз, они дошли до конца аллеи, она не дала ему обернуться и, в свою очередь, вывела его на лунный свет и вопросительно посмотрела ему в глаза.
- Что ты? - застенчиво спросила она. - Смеёшься моим глупостям - да? Это очень глупо, эта грусть - не правда ли?
Он молчал.
- Что ж ты молчишь? - спросила она с нетерпением.
- Ты долго молчала, хотя, конечно, знала, что я давно замечал за тобой; дай же мне помолчать и подумать. Ты мне задала нелёгкую задачу.
- Вот ты теперь станешь думать, а я буду мучиться, что ты выдумаешь один про себя. Напрасно я сказала! - прибавила она. - Лучше говори что-нибудь…
- Что ж я тебе скажу? - задумчиво говорил он. - Может быть, в тебе проговаривается ещё нервическое расстройство: тогда доктор, а не я, решит, что с тобой. Надо завтра послать… Если же не то… - начал он и задумался.
- Что «если же не то», говори! - нетерпеливо пристала она.
Он шёл, всё думая.
- Да ну! - говорила она, тряся его за руку.
- Может быть, это избыток воображения: ты слишком жива… а может быть, ты созрела до той поры… - вполголоса докончил он почти про себя.
- Говори, пожалуйста, вслух, Андрей! Терпеть не могу, когда ты ворчишь про себя! - жаловалась она. - Я насказала ему глупостей, а он повесил голову и шепчет что-то под нос! Мне даже страшно с тобой, здесь, в темноте…
- Что сказать - я не знаю… «грусть находит, какие-то вопросы тревожат»: что из этого поймёшь? Мы поговорим опять об этом и посмотрим: кажется, надо опять купаться в море…
- Ты сказал про себя: «Если же… может быть… созрела»: что у тебя за мысль была? - спрашивала она.
- Я думал… - говорил он медленно, задумчиво высказываясь и сам не доверяя своей мысли, как будто тоже стыдясь своей речи, - вот видишь ли… бывают минуты… то есть я хочу сказать, если это не признак какого-нибудь расстройства, если ты совершенно здорова, то, может быть, ты созрела, подошла к той поре, когда остановился рост жизни… когда загадок нет, она открылась вся…
- Ты, кажется, хочешь сказать, что я состарилась? - живо перебила она. - Не смей! - Она даже погрозила ему. - Я ещё молода, сильна… - прибавила она выпрямляясь.
Он засмеялся.
- Не бойся, - сказал он, - ты, кажется, не располагаешь состариться никогда! Нет, это не то… в старости силы падают и перестают бороться с жизнью. Нет, твоя грусть, томление - если это только то, что я думаю, - скорее признак силы… Поиски живого, раздражённого ума порываются иногда за житейские грани, не находят, конечно, ответов, и является грусть… временное недовольство жизнью… Это грусть души, вопрошающей жизнь о её тайне… Может быть, и с тобой то же… Если это так - это не глупости.
Она вздохнула, но, кажется, больше от радости, что опасения её кончились и она не падает в глазах мужа, а напротив…
- Но ведь я счастлива; ум у меня не празден; я не мечтаю; жизнь моя разнообразна - чего же ещё? К чему эти вопросы? - говорила она. - Это болезнь, гнёт!
Да, пожалуй, гнёт для тёмного, слабого ума, не подготовленного к нему. Эта грусть и, вопросы, может быть, многих свели с ума; иным они являются как безобразные видения, как бред ума…
- Счастье льётся через край, так хочется жить… а тут вдруг примешивается какая-то горечь…
- А! Это расплата за Прометеев огонь! Мало того, что терпи, ещё люби эту грусть и уважай сомнения и вопросы: они - переполненный избыток, роскошь жизни и являются больше на вершинах счастья, когда нет грубых желаний; они не родятся среди жизни обыденной: там не до того, где горе и нужда; толпы идут и не знают этого тумана сомнений, тоски вопросов… Но кто встретился с ними своевременно, для того они не молот, а милые гости.
- Но с ними не справишься: они дают тоску и равнодушие… почти ко всему… - нерешительно прибавила она.
- А надолго ли? Потом освежают жизнь, - говорил он. - Они приводят к бездне, от которой не допросишься ничего, и с большей любовью заставляют опять глядеть на жизнь… Они вызывают на борьбу с собой уже испытанные силы, как будто затем, чтоб не давать им уснуть…
- Мучиться каким-то туманом, призраками! - жаловалась она. - Всё светло, а тут вдруг ложится на жизнь какая-то зловещая тень! Ужели нет средств?
- Как не быть: опора в жизни! А нет её, так и без вопросов тошно жить!
- Что ж делать? Поддаться и тосковать?
- Ничего, - сказал он, - вооружаться твёрдостью и терпеливо, настойчиво идти своим путём. Мы не Титаны с тобой, - продолжал он, обнимая её, - мы не пойдём, с Манфредами и Фаустами, на дерзкую борьбу с мятежными вопросами, не примем их вызова, склоним головы и смиренно переживём трудную минуту, и опять потом улыбнётся жизнь, счастье и…
- А если… они никогда не отстанут: грусть будет тревожить всё больше, больше?.. - спрашивала она.
- Что ж? примем её как новую стихию жизни… Да нет, этого не бывает, не может быть у нас! Это не твоя грусть; это общий недуг человечества. На тебя брызнула одна капля… Всё это страшно, когда человек отрывается от жизни… когда нет опоры. А у нас… Дай бог, чтоб эта грусть твоя была то, что я думаю, а не признак какой-нибудь болезни… то хуже. Вот горе, перед которым я упаду без защиты, без силы… А то, ужели туман, грусть, какие-то сомнения, вопросы могут лишить нас нашего блага, нашей…
Он не договорил, а она, как безумная, бросилась к нему в объятия и, как вакханка, в страстном забытьи замерла на мгновение, обвив ему шею руками.
- Ни туман, ни грусть, ни болезнь, ни… даже смерть! - шептала она восторженно, опять счастливая, успокоенная, весёлая. Никогда, казалось ей, не любила она его так страстно, как в эту минуту.
- Смотри, чтоб судьба не подслушала твоего ропота, - заключил он суеверным замечанием, внушённым нежною предусмотрительностью, - и не сочла за неблагодарность! Она не любит, когда не ценят её даров. До сих пор ты ещё познавала жизнь, а придётся испытывать её… Вот погоди, когда разыграется она, настанут горе и труд… а они настанут - тогда… не до этих вопросов… Береги силы! - прибавил тихо, почти про себя, Штольц в ответ на её страстный порыв. В словах его звучала грусть, как будто он уже видел вдали и «горе и труд».
Она молчала, мгновенно поражённая грустным звуком его голоса. Она безгранично верила ему, верила и его голосу. Она заразилась его задумчивостью, сосредоточилась, ушла в себя.