Имперский фронтир в мировоззрении декабристов. Ф.Н. Глинка: романтическое Христианство и карельская этнография
Смирнов Владимир Николаевич
Санкт-Петербургский государственный университет. Санкт-Петербург, Россия
Аннотация
Статья посвящена реконструкции религиозно-философского мировоззрения декабриста Федора Николаевича Глинки в контексте его фронтирного опыта во время ссылки в Олонецкой губернии. Содержание его поэм «Дева карельских лесов» и «Карелия, или заточение Марфы Иоанновны Романовой», создававшихся в период пребывания автора в Петрозаводске, представляют собой интереснейшее сочетание литературных веяний эпохи, собственных религиозных идей и карельских этнографических зарисовок. Таким образом, карельский фронтир предстает в сложной многоплановой оптике русского офицера, декабриста, поэта и религиозного мыслителя Ф.Н. Глинки, оставившего обширное литературное наследие. Целью исследования было провести всесторонний анализ литературного наследия декабриста Ф. Н. Глинки и осуществить историко-философскую реконструкцию его мировоззрения в контексте фронтирной тематики. В ходе исследования были детально проанализированы художественные произведения, этнографические записки, религиозно-философские тексты, эпистолярное наследие Ф. Н. Глинки. Сделаны выводы относительно различных сторон его мировоззрения и творческих опытов. Статья может быть небезынтересна как исследователям истории карельского фронтира, так и историкам художественного и философского наследия декабристов, а также исследователям русской общественной мысли XIX века.
Ключевые слова: декабристы; империя; цивилизация; Карелия; романтизм; историософия; христианство; Ф. Н. Глинка; поэзия; межкультурное взаимодействие
Abstract
The Imperial Frontier in the Worldview of the Decembrists: F. N. Glinka--Romantic Christianity and Karelian Ethnography
Vladimir N. Smirnov
The article delves into reconstructing the religious-philosophical worldview of the Decembrist Fyodor Nikolaevich Glinka, set against the backdrop of his frontier experiences during his exile in the Olonets province. His poems, “The Maiden of the Karelian Forests” and “Karelia, or the Captivity of Marfa Ivanovna Romanova,” created during his residency in Petrozavodsk, are compelling blends of the era's literary trends, Glinka's personal religious beliefs, and ethnographic portrayals of Karelia. Consequently, the Karelian frontier is viewed through the diverse prism of F. N. Glinka, a Russian officer, Decembrist, poet, and religious thinker, who bequeathed an extensive literary oeuvre. This research is aimed to undertake an exhaustive analysis of F. N. Glinka's literary contributions as a Decembrist and to historically and philosophically interpret his worldview, particularly focusing on frontier themes. The study meticulously perused Glinka's artistic pieces, ethnographic entries, religious-philosophical writings, and his epistolary body of work. Insights were gleaned on the various dimensions of his perspectives and artistic endeavors. This article may captivate those researching the history of the Karelian frontier, the artistic and philosophical imprints of the Decembrists, and scholars intrigued by the nuances of Russian public discourse in the 19th century.
Keywords: Decembrists; Empire; Civilization; Karelia; Romanticism; Historiosophy; Christianity; F. N. Glinka; Poetry; Intercultural Interaction
Введение
Настоящее исследование предполагает при помощи фронтирной тематики осуществить историко-философскую реконструкцию взглядов одного из участников декабристского движения - Федора Николаевича Глинки. Как и многие другие декабристы, он оказался выслан за пределы имперского центра и вынужден был провести часть своей жизни на имперской окраине. В случае с Глинкой это была Карелия, рассматриваемая здесь как северный фронтир Российской империи. Особый интерес представляет встреча европейского мировоззрения, связанного с просвещенческими идеалами, романтическими теориями, влиянием новых поэтических течений с тем этнографическим опытом, который дает пребывание на фронтире. В судьбе Глинки это вызывает еще большее любопытство, поскольку его мировоззрение отличалось столь сложным многосоставным укладом, что выделяло его даже на фоне ярких современников, делая его творчество наиболее оригинальным, по словам А. С. Пушкина (Зверев, 1990, с. 18).
Применение фронтирной теории к описанию Карелии времен пребывания там Ф. Н. Глинки представляется весьма перспективным, поскольку там прослеживаются основные фронтирные темы, описанные Ф. Дж. Тернером: наступление «цивилизации» на мир «дикости», взаимовлияние и взаимопро-никновение культур, непростые взаимоотношения жителей фронтира с госу-дарственной властью, межэтнические коммуникации и, наконец, экзистенциальное измерение фронтирной жизни. «Понимание фронтирного взаимодействия, в широком смысле слова, стало означать контакт (с последующими взаимными реакциями) носителей языков, идей (религий), технологий, типов хозяйствования», - пишет Тернер (2009). Все это с полным основанием можно отнести к Карелии.
Само по себе использование американской фронтирной теории примени-тельно к истории расширения влияния Российского государства небесспорно, но методологически весьма выгодно и перспективно. Учитывая специфику сухопутной Российской империи, фронтирная теория выглядит более уместно, нежели теория «колонизации» (Якушенков и др., 2014). Таким образом, совре-менные российские ученые существенно расширили концепцию фронтира Тернера, появившуюся в конце XIX века, и приспособили ее к изучению Российского государства, для которого характерна трансгрессивность фронтирного пространства. Сложившаяся традиция фронтирных исследований позволяет обращаться к различным сюжетам, где проблематизируется оппозиция «свой-чужой». Применительно к изучению жизни и творчества Ф. Н. Глинки это позволяет просматривать фронтирные сюжеты в его мировоззрении не только непосредственно в период его ссылки на территорию фронтира, хотя, конечно, этот период в данном случае представляется наиболее важным.
В силу размытости границы между центром и периферией представляется, что возможным критерием или признаком для определения некой территории как фронтирной может являться тот факт, что, находясь в составе Российского государства, эта территория не называется Россией. В письмах современников туда можно «приехать из России» или же оттуда «уехать в Россию». Это относится как к Сибири и Кавказу, так и к Карелии.
Основной методологической установкой будет сопряжение фронтирной тематики и интеллектуальной истории. Фронтирная теория выступает здесь как модель «объяснения», а интеллектуальная история в свою очередь обеспечивает методологическое «понимание». Настоящее исследование носит прежде всего не исторический, а историко-философский характер, где с опорой на фронтирный нарратив дается, с одной стороны, история идей через историю интеллектуала, а с другой - историко-философская реконструкция мировоззрения интеллектуала, оказавшегося в условиях фронитира. Междисциплинарный потенциал концепции фронтира позволяет связать эти темы. Фронтир понимается в данном случае, с одной стороны, применительно к конкретному региону в определенный исторический период, с другой стороны, фронтир толкуется максимально широко, в том числе и на экзистенциальном уровне, где речь идет о внутренних границах и конфликтах в мировоззрении интеллектуала .
Офицер и путешественник. Россия и Европа
декабрист глинка поэма
«Письма русского офицера» стали первым и наиболее заметным литера-турным успехом Ф. Н. Глинки. Как участник военных кампаний 1805-1806 года, Отечественной войны 1812 года и последующих заграничных походов, он превратил свои военные записки в полноценное литературное произведение. Как путешественник, открывающий Европу, Глинка в некотором отношении следует традиции XVIII века, «Письмам русского путешественника» Карамзина, но в то же время «Письма» Глинки являют собой уже произведение XIX века, отмеченное характерным романтическим национализмом. Как ярчайший документ эпохи, они всегда привлекали внимание исследователей русской литературы и общественной мысли. В данном случае обращение к наполеоновской публицистике Глинки необходимо для понимания его политических и историософских воззрений, формирующихся к тому же в условиях соприкосновения с культурой других народов.
Записки Глинки полны характерного для его эпохи романтического наци-онализма. Русский народ, по его мнению, является едва ли не единственным освободителем Европы от наполеоновской экспансии. Это обусловлено особыми качествами народного духа и соответствующей исторической миссией.
«Изнеженный потомок древних римлян уже не напевал более песен свободы под ясным небом своей Италии. Стоны рабства раздавались в лавровых лесах ее. - Угнетенный германец уныло смотрел на расцветание полей, на красоту градов своих. Он вспоминал о счастии прежней свободы, как вспоминает сирота о ласках нежной матери, уже давно в земле почившей. - Один испанец тонул в крови и бился еще на дымящихся развалинах городов под страшным заревом пожаров, опламенивших отечество его. - “Что ж сделает русский? - думали иноплеменники. А русский, послышав шум от запада текущей бури, восстал и ополчился всею крепостию своих сил”» (Глинка, 1990а, с. 156).
Все прочие народы, с точки зрения Глинки, сдавались на милость окку-пантам, в том время как русские сражались до последнего, демонстрируя чудеса храбрости на страх врагам и зависть всей Европе. Причиной тому служат, по его мысли, более высокие душевные качества и чистота нравов у русских солдат: «О народ мужественный, народ знаменитый! Сохрани навеки сию чистоту во нравах, сие величие в духе, сию жаркую любовь ко хладной родине своей: будь вечно русским, как был и будешь в народах первым!» (1990а, с. 157).
В некоторых местах Глинка пишет, что борьба с Наполеоном представляет собой некое общеевропейское дело: «Вся Европа восстала на притеснителя». Глинка Ф. Н. (1990b, с. 394). В других местах наоборот, борьба русских с Напо-леоном предстает чуть ли не как борьба со всей Европой: «Взволновались народы, и все силы, все оружие Европы обратилось на Россию» (с. 107). Но огромные пространства русской земли и сила русского народа позволили поглотить и затем исторгнуть захватчиков, перенести войну за пределы России. И далее: «Изумленная Европа, слезами и трауром покрытая, взирая на небо, невольно восклицает: “Велик бог земли русской, государь и народ ее!”» (с. 107).
Фраза про «русского бога» здесь очень характерна. Выражение «Велик русский бог», распространенное во время войны, даже был вынужден защищать адмирал Шишков, объясняя, что все же речь идет не о языческом национальном боге, но едином христианском, однако великом милостью к русским. Интересно, что это выражение активно использовали и участники декабристских организаций (Кюхельбекер, 1979, с. 15), и Николай I. Говоря о том, что в Саксонии местные женщины с охотой выходят замуж за русских офицеров, Глинка утверждает, что саксонки говорят: «Твой бог будет моим богом, и твое отечество моим отечеством!» (Глинка, 1990b, с. 282). Здесь он почти дословно повторяет слова из книги Руфи, и это наблюдение у него, очевидно, ассоциируется с библейской историей. Надо полагать, что в мировоззрении Глинки полнота христианской истины выражается именно в русском православии, и тем самым снимается противоречие между народностью и вселенским христианским универсализмом. В дальнейшем такая схема будет проводиться славянофилами.
Тема почвы, ландшафта тоже имеет большое значение в той картине европейского противостояния, которую изображает Глинка. Россия в этой оптике отличается от всех прочих стран своим ландшафтом, который, что характерно, увязывается с духом народа. Европейские народы, живущие скученно, конечно, с его точки зрения, не могут понять огромную Россию.
«Невольно не вспомнит он, на сколь великом пространстве шара земного опочивает могущественная Россия. Вся угрюмость севера и все прелести юга заключены в пределах ее. Обширные моря на ее великом протяжении кажутся озерами. Ее столицы суть области; ее области - царства! ...» (Глинка, 1990а, с. 160).
В рассуждениях о ландшафте Глинка говорит не только о природе, но и о следах человеческой истории. Так, уже на территории Польши он отмечает большое количество замков, чего не наблюдается в России. Само собой, тут же делается вывод о том, что русские, в отличие от поляков, ограждали свое отечество любовью и, подобно спартанцам, не использовали фортификационные сооружения в таком количестве (с. 24).
Можно предположить, что сравнение со спартанцами неслучайно. Дело в том, что Древняя Спарта являла собой для многих декабристов своеобразный идеал республиканских добродетелей. Речь шла, конечно же, не о республике в современном значении и даже не в революционном значении конца XVIII - начала XIX века. Республика мыслилась как, по сути, воинское сообщество, добродетельное и аскетичное, свободное от внешнего принуждения, но со строгой внутренней иерархией и железной дисциплиной. Нужно отметить, что такое общественное устройство вовсе не противоречит монархии, где монарх предстает главным воином и первым слугой Отечества. Забегая вперед, нужно сказать, что Глинка будет писать о Николае I после его смерти именно в таком духе.
«В бозе почивший император Николай I изображен уже отрешенным от Земли.
По духу мужества и бесстрашия, с которым встретил для всех страшный час смерти, Государь (облеченный в броню славянина) представлен как бы воином, отслужившим свой урочный час Отечеству и спокойно, даже радостно возвращающимся на свою дальнюю родину». (Глинка, 2011, с. 189).
Здесь имеет смысл перейти к вопросу политических воззрений русского офицера Ф. Н. Глинки и причастности его к декабристскому восстанию, ведь именно эти события в конечном итоге приведут его изгнанником в Олонецкую губернию.
Декабрист-консерватор. Пограничье эпох
Глинка не являлся участником Северного общества, но состоял в Союзе Спасения и был виднейшим членом Союза Благоденствия, собрания которого часто проводились у него на квартире. Деятельность Глинки в Союзе Благоденствия была преимущественно просветительской и благотворительной, направленной на мирное преобразование общества. Во время наполеоновских войн он служил адъютантом у графа Милорадовича и впоследствии даже старался вовлечь его в деятельность общества (Базанов, 1957, с. 21). Глинка был противником насильственного свержения власти. В показаниях Александра Бестужева есть эпизод, где Глинка 13 декабря 1825 года в гостях у Рылеева, услышав о готовящемся выступлении, сказал: «Смотрите вы, не делайте никаких насилий» (с. 33). Вскоре после неудавшегося восстания Глинка был арестован, затем отпущен и снова арестован, заточен в Петропавловскую крепость и в июле 1826 года в гражданском чине отправлен в Олонецкую губернию.