Как было замечено (Никольский, 2017), поэма Глинки носит миссионерский характер, он стремится донести христианское учение как до простого народа, так и до образованного общества. В предисловии он пишет о том, с какой радостью аборигены островов Тихого океана восприняли рассказы о Христе русских моряков. Он также пишет о том, что человечество обладает некой единой истиной, вернее ее элементами, осколками: «В древнейших верованиях Индия, Китая и религии магов, и в самых грубых верованиях недавно открытых дикарей, таится упование, что Спаситель мира должен родиться от Девы (Глинка, 1871, с. 7-8). Все народы обладают некой долей воспоминания о христианской истине, как неписанной прапамятью. Таким образом, дикари Северной Америки знают, к примеру, о Всемирном потопе. Учения Будды и Зороастра тоже основаны на этом воспоминании. Таким образом, христианская истина доступна всему человечеству и, конечно же, должна восторжествовать во всех уголках мира. Имплицитно в каждом народе земли есть часть этой истины, но она искажена различными суеве-риями. Поэма «Карелия, или Заточение Марфы Иоановны Романовой» была первым произведением Ф. Н. Глинки в жанре религиозной поэмы, первопроходцем которого на русском языке он себя считал.
Карельские изгнанники
«Что даст мне цепь сих мертвых скал,
Эдема сладкими садами Вскормленному?
Что даст земля? Сии пустынные поля,
Древа с их горькими плодами
Что мне, изгнаннику, дадут?
Всё здесь пророчит скорбь и труд» (Глинка, 1957а, с. 308).
Высланный в гражданском чине в Олонецкую губернию, Ф. Н. Глинка, очевидно, тяготился своим изгнанием, и созвучие собственной биографии судьбе героев его карельских произведений сразу бросается в глаза. В олонецкой ссылке было создано две поэмы, посвященные карельским изгнанникам, «Дева карельских лесов» была первой из них. Поэма повествует о человеке, который по неизвестной причине скрывается от закона в карельских лесах. Причина его преследования со стороны властей таинственным образом умалчивается и неизвестна даже автору. Герой религиозен в высшей степени и смиренен перед Богом; похоронив жену, он остался жить в лесах с дочерью, которая с младенчества разделяла его одиночество и выросла неиспорченной цивилизацией:
«Как ты мила, полукарелка,
Невинная, как простота!
Твое хозяйство: клест да белка!
Твоя младая красота
Цветет и родилась в пустыне,
Далеко от отцовских стран» (Глинка, 1957а, с. 308).
Далее по сюжету появляется некий молодой человек, тоже скрывающийся в лесах, чья судьба очевидно схожа с судьбой отца девушки. Оба они считают себя невинными перед Богом, оба скрываются от закона. Новый персонаж побывал во многих странах Европы и служит своеобразным посланником цивилизации для девушки, при этом сам он тоже сохранил чистоту нравов, и их взаимоотношения носят характер братской любви. Их идиллия длится до тех пор, пока молодой человек не услышал вдалеке звуки боя. Поняв, что Отечество в опасности, он решает выйти из леса и стать солдатом:
«Скажу: хочу служить солдатом!
Солдатом заслужить вину...
Я душу им мою открою!
Я кровью прежнее омою:
Я знал... Любил... Люблю войну!» (Глинка, 1957а, с. 335).
По возвращении он приносит весть о том, что вышел царский манифест, дарующий изгнанникам свободу, и они, наконец, могут покинуть опостылевшие им суровые края. Нужно отметить, что какой-то особой теплоты и привязанности к местам своего изгнания персонажи совершенно не испытывают.
Поэма «Карелия, или заточение Марфы Иоанновны Романовой» компози-ционно существенно сложнее. Замысел исторического полотна, где основное внимание уделялось бы истории заточения матери будущего царя Михаила Романова Марфы Ивановны Романовой, в общем оказался лишь предлогом для тех историй, которые ей предстоит услышать по ходу повествования от греческого монаха и от местной крестьянки.
Фигура монаха является в поэме главным христианским сюжетом, в сущности, магистральной линией всего произведения. При этом монах предстает наиболее фронтирным персонажем. Его история начинается не в Карелии, а на его собственной родине, в Смирне, изображаемой в духе ориентального Востока, который тоже представляет собой фронтирную территорию, где сталкиваются разные культуры и прежде всего религии. Персонаж, будучи греком и ревностным христианином, влюбляется в мусульманку:
«О Лейла, дева молодая!
Ты вся любовь и красота!
Но ты турчанка! А святая
Любовь и вера во Христа
От детства в юноше горели» (Глинка, 1957b, с. 351).
Герой проповедует ей христианство, рассказывает библейские истории, и мусульманка обращается в христианство. Искренне приняв христианство, она хорошо усвоила все евангельские имена и события и прониклась христианской любовью. Это послужило причиной разыгравшейся трагедии:
«Узнал отец... В семействе плач,
Зовут меня, ее приводят,
Родные с шумным! гневом входят:
Отец - уж не отец, палач!
Беснуясь, саблею кривою С проклятьем в воздухе чертит,
И чалмоносцев ряд сидит,
Склонясь к коленам головою,
Кричат: “Пророк! Коран! Алла!”» (Глинка, 1957b, с. 353).
Новообращенная христианка оказывается тверда в своей вере: «Но Лейла руку подняла / И - молча раз перекрестилась...» (Глинка, 1957b, с. 354) и, по сути, погибает за веру. Ей, в духе романтической ориентальной трагедии, отрубают голову кривой саблей. Герой же оказывается в темнице, откуда после отправляется на север. По пути он проходит несколько европейских стран:
«Италия! Страна гробов Неумирающих героев!
В тебе так блещет след веков,
Былых людей, чудесных боев
Сквозь тягостный забвенья прах!» (Глинка, 1957b, с. 361).
Здесь видна характерная для русской консервативной мысли оптика, где Европа представляется отжившим царством культуры. Далее герой проходит Германию:
«Он всю Германию прошел,
Искал чего-то... и случайно
Людей с неузнанною тайной
Вдали от общества нашел». (Глинка, 1957b, с. 361).
Под этими людьми с «неузнанною тайной», надо полагать, подразумеваются немецкие христианские мистики. После рассказа монаха о своей судьбе следует та часть, где местная крестьянка рассказывает несколько сказок по мотивам карельских легенд. Фигура монаха возникает снова в конце, где он, пройдя ряд духовных, мистических переживаний, сообщает царице о грядущем величии России и славном будущем ее потомков - Романовых. Вскоре из Москвы возвращается крестьянин Никанор, который приносит весть о падении Годунова и конце изгнания. Царица отвечает:
«О, пробудись, страна родная!
Он пал, самоохотный царь!
Зови царей своих законных!
Вдовеет храм твой и алтарь!..» (Глинка, 1957b, с. 396).
Журнал Фронтирных Исследований. 2023. No 4 | ISSN: 2500-0225 Северо-Западный фронтир | https://doi.org/10.46539/jfs.v8i4.475
Мотив изгнания имеет в карельских поэмах Глинки политическое измерение. В сущности, он был и оставался монархистом и русским патриотом, поэтому рассчитывать на помилование и конец изгнанию, как это видно в первой поэме, можно только по милости царя:
«О боже сил! храни царя!
И будь наш русский царь спокоен,
Цвети твой дом, твоя семья!
В войне по славе первый воин,
И в мире первый будь судья!
Молитесь, дети! - (на колени!)
- За счастье доброго царя!..» (Глинка, 1957а, с. 338).
В «Карелии» же идет противопоставление «самоохотного царя» Годунова и законного, избранного царя Михаила Романова, чей приход сулит мир и процветание. Фигура первого Романова, избранного Земским сбором, была популярна среди декабристов, искавших сопряжения монархического принципа и дворянско-республиканского. Как было показано выше, таких воззрений придерживался и Глинка. Показательным в этом свете является тот факт, что масонская ложа «Избранного Михаила», в которую вступил Глинка в 1816 году и где познакомился с главными действующими лицами декабристской драмы, была названа именно в честь избрания первого из династии Романовых (Следственное дело Ф. Н. Глинки, 2001, с. 130).
Мотив изгнания для Глинки имеет глубокое религиозное значение, связанное с сюжетом изгнания Адама из рая. Господь смиловался над первым человеком, изгнанным из рая на чуждую безотрадную землю, и дал ему взамен терпение, наказав быть «дружным» с жизнью и с природой. При этом человек не просто изгнанник, но посланник Бога на земле, у него здесь особая миссия:
«Ты зол и хитр. А ты судьбу
Возвысить должен земнородных!
Вся тварь давно с тоскою ждет,
Когда Адамов сын пойдет,
В высоких думах благородных,
К давно забытым небесам,
К своим утраченным правам.?..» (Глинка, 1957а, с. 332).
Человек слаб и не всегда может соответствовать своему высокому пред-назначению. Как изгнанник на земле, он неизменно будет иметь очень сложную систему отношений с жизнью и с природой. Природа всегда занимает важное место при описании фронтирного мировоззрения имперских военных и чиновников, волею судьбы оказавшихся в объятиях чужого ландшафта.
Природа и этнография
Сама по себе природа не вызывает у Глинки особого восхищения. Она предстает именно как пустыня, для которой характерен порой в общем-то безотрадный пейзаж. «Этот полусвет, нерешительный, томный, как и в нрав-ственном смысле всякая нерешительность, наводит уныние» (Глинка, 1957а, с. 341), - так к примеру Глинка пишет про белые ночи. Он сам и герои его произведений были здесь изгнанниками, и, как только им представилась возможность, сразу покинули эти дикие леса. Противопоставление цивилизации и природы скорее решается им в пользу цивилизации, что не позволяет однозначно поместить его персонажей в характерный для эпохи канон, навеянный Руссо и оссианизмом. Глинка очевидно тоскует в своем изгнании по оставленному им европейском образу жизни, по культуре и цивилизации:
«Тут не шумели, не сливались Гостей веселых голоса С прелестной музыкой Россини,
И европейская краса В сих спящих зеркалах пустыни Не тешилась на свой убор,
Созданье моды прихотливой.
<...>
И чтоб Жуковского читали В тиши нагорных сих лесов?
Еще не затвердило эхо Здесь звонких Пушкина стихов,
И не был Батюшков утехой Ума, возвышенной души...
Когда листок карельской розы Лежал в листах чудесной прозы Карамзина?..» (Глинка, 1957b, сс. 346-347).
Как и все прочие фронтиры Российской империи, Карелия не называется Россией: «Из дальней русския земли / В покрытой сойме привезли /Ив терем заперли - за что-то!..» (Глинка, 1957b, с. 348), «Беги на Русь» (Глинка, 1957b, с. 357) - говорит один из персонажей. Природа и коренные жители предстают в единстве объекта приложения усилий. Поэма открывается этнографическими зарисовками, следующими сразу после описаний природы:
«Груба лесных карелов пища,
Их хлеб с сосновою корой;
Зимой им нравятся игрища:
Там сельской тешатся игрой,
Без музыки, под песнью длинной Свой хоровод разводят чинной.
Им милы яркие цветы:
И желтый, красный, густо-синий В одеждах праздничных горит На девах и сынах пустыни.
И часто жемчуг им дарит Поток гремучей Повенчанки,
Где легковерная форель Хватает с жадностью приманки И, скрывшись под густую ель,
Карелец сметливый и ловкий
Стреляет белок из винтовки» (Глинка, 1957b, сс. 347-348).
Жители Карелии предстают по отношению к русским весьма дружелюбными соседями. Впрочем, Глинка дает описание некоторых кочевых племен лопарей и самоедов как людей «диких, зверообразных, не озаренных светом христианства», при этом подчеркивается еще их безгосударственность. В силу этих причин вражда всегда живет в этих диких лесах:
«Не все могильной тишиною Пустыни Севера полны:
Здесь часто бор кипит войною;
Враждой взаимной созваны,
Устроясь дружными толпами,
Выходят векшей племена Лесными, тайными тропами:
У них объявлена война!» (Глинка, 1957а, с. 328).
Местные жители описываются им как обладатели светлого и холодного ума, о чем говорит их «сократическое чело», спрятанное под крестьянской шапкой. Отдельно отмечается их тяга к грамотности и повсеместное умение читать и писать (Глинка, 1957b, с. 399). Нужно отметить также характерное для эпохи представление о взаимосвязи природного ландшафта с особенностями народного духа.
Глинка в собственных примечаниях к поэме отмечает, что все, даже коренные жители Олонецкой губернии, так или иначе пришлые или бежавшие сюда люди. Исключения составляют лишь некоторые племена чуди, лопян, кареляков. Местные жители, благодаря залежам руды, освоили изготовление различных стальных предметов (кос, топоров, серпов) и продавали их на окрестных ярмарках. Глинка подчеркивает, что делалось это преимущественно без ведома местных властей. Стихийный анархизм фронтирной жизни упорядочивается вместе с приходом имперского порядка:
«При Петре I построен город Петрозаводск; учреждены чугуноплавильные заводы; найдена марциальная, целительная вода. Вся страна открыта, снабжена столбовыми дорогами и населена людьми русскими, причем большая часть мастеровых переведена из города Липецка» (Глинка, 1957b, с. 401).
Как уже говорилось, Глинка тяготится своим пребыванием в карельских лесах и стремится вернуться в Россию, «где есть дворянство и соседство» (Глинка, 1957а, с. 339). Именно отсутствие в должном объеме дворянского сословия в здешних краях тяготит его больше всего:
«Нет сомнения, что будь здесь дворянство, многие из здешних скал украсились бы приятными усадьбами, развели бы сады, может быть и пчел домашних, ибо дикие (если так можно назвать шмелей) водятся сами» (Глинка, 1957а, с. 342).