«Государь Император Высочайше повелеть изволил: три кубических сажени красного порфира, потребного на сделание памятника Наполеону саркофага дозволить Гидротекту, дворянину Буятти выломать на Тивдий- ских мраморных ломках с тем, чтобы он производил сию выломку в разстоянии 30-ти сажень от бреши, по заготовке мрамора для Исаакиевского собора; Равно дозволить Буятти устроить и предположенную им на тех же ломках пристань. Денег же за право выломки мрамора не брать»21.
Этот документ позволяет нам разобраться во многих противоречиях, которые встречаются в различных публикациях, включая воспоминания Ле Дюка. Итак, во-первых, разрешение на добычу камня выдано на имя Буятти, хотя в своих воспоминаниях Ле Дюк писал, что оно было выдано ему. Во-вторых, в документе точно указан разрешенный к выломке объем камня - 3 кубических сажени, то есть 29 кубометров. О несоответствии этого объема с данными других источников мы поговорим несколько позже. В-третьих, пожелания капитана Дершау не мешать его работам на уже существующем карьере были частично услышаны: место добычи решили сделать рядом, всего в 64 метрах от активно эксплуатирующейся выработки («бреши»). В-четвертых, речь идет об устройстве пристани, предложенной Буятти, для отгрузки готового камня на судно. Исходя из всех этих подробностей, а также письма Дершау, становится понятно, что Буятти осматривал Шокшинские ломки и даже подготовил предварительный проект добычи и вывоза камня, который учитывал бы особенности месторасположения карьера.
Таким образом, история, описывающая подготовку и получение разрешения на добычу порфира, которую представил в своей книге Ле Дюк, плохо соотносится со сведениями из архивных документов. Встретиться со специалистами Горного ведомства, обследовать «в середине осени» (Nous йtions en plein automne)22 о. Гогланд, провести изучение берегов Свири и Онежского озера в поисках месторождения порфира и на все это потратить два месяца (сентябрь и октябрь), на наш взгляд, было нереально - только на одну дорогу могло уйти более месяца (Шокшинский карьер находится на расстоянии около 400 километров от Санкт-Петербурга). По нашему мнению, все происходило несколько иначе: по предварительной договоренности и разрешению Буятти приехал на действующий казенный карьер, пообщался со специалистами, выяснил, где и как удобнее добывать камень, подготовил проект, после чего и направил прошение на добычу камня на уже разрабатываемом месторождении. Сроки получения разрешения оказались весьма сжатыми: от официального запроса Гоф-интендантской конторы о возможности добычи камня в указанном месте до получения Высочайшего соизволения прошло всего полтора месяца.
В статье, посвященной этой истории, Ж. Туре и А. Г. Булах, изучая документы французских архивов, отмечают существенную деталь. В 1849 году, когда с Буятти стали требовать оплату пошлины за ввоз блоков камня на территорию Франции, он в своих письмах вспоминал контракт стоимостью 200 000 франков на доставку необходимого количества камня во Францию, который был заключен в Санкт-Петербурге между инженером и Ле Дюком. При этом почти 3/4 от указанной суммы Буятти получил сразу в России, а остаток - 43 000 франков - ему должны были выплатить после доставки камня в Париж [4: 132]. В таком случае получение Высочайшего изволения о добыче порфира на имя Буятти вполне логично, поскольку, скорее всего, к этому времени у него уже был заключен контракт с французским правительством, со всеми прописанными условиями, правами и обязательствами. Так что роль и место Леузона Ле Дюка в этой истории, по нашему мнению, скорее, сводились лишь к обеспечению заключения этого правительственного контракта.
Итак, разрешение на добычу камня было получено, и 12 февраля 1847 года в Петрозаводске австрийский подданный Иван Буятти подписал контракт на выломку «шоханского порфира» с горнозаводским крестьянином Петрозаводского уезда Рыборецкого мирского общества деревни Игнатовской Василием Ивановым Лониным23.
ДОБЫЧА, ВЫВОЗ И... КОНТРАБАНДА?
Зимой работы по добыче камня не велись, поэтому все ждали весны. 5 апреля 1847 года Главный смотритель Тивдийских мраморных ломок А. Неуймин выехал в Шокшу для отвода места добычи, а 16 апреля доложил:
«...Отведено мною место контрагенту дворянина Буятти крестьянину Василию Лонину для выломки крас- ного порфира, разстоянием от прежде разработанной ломки в 30-ти саж. в чем взята с Лонина подписка»24.
Судя по этому документу, работа по добыче порфира началась во второй половине апреля. Практически через месяц, 18 мая, капитан Дер- шау подал в Санкт-Петербург прошение, в котором указал, что порфир ломается не рядом, а в его, капитана, бреши, где и добыто таким незаконным способом «пять кабанов»25.
В начале июня Буятти срочно прибыл на карьер разбираться с этим вопросом и запретил Лонину работать в ненадлежащем месте. Вместе с Буятти в Шокшу приезжал и чиновник французского посольства г-н Казинир. Они вместе осмотрели результаты работы Лонина и отметили, что штуки, добытые на чужой ломке, не подходят для отправки во Францию. Казинир уезжает обратно в Санкт-Петербург, а Буятти, отстранив Лонина, остается лично руководить работами. 10 июня по указанию из Санкт-Петербурга для выяснения проблем с нарушением места добычи на карьер приезжал Неуймин. Результат расследования подробно представлен в его рапорте, в котором он отмечал, что нарушения уже не повторяются, а выломанные в неположенном месте блоки во Францию не повезут. В результате (возможно, не без подачи Буятти) Неуймин приходит к выводу, что «капитану Дершау от этой выломки кроме видимых выгод никакого ущерба не сделано»26. После этого Буятти, с письменного согласия Дершау и Гоф-интендатской конторы, стал добывать кварцит в другом месте.
К сентябрю 1847 года необходимое количество камня соответствующего качества было выломано, и для освидетельствования на карьер снова приезжает Неуймин. Рапортом от 16 сентября 1847 года он докладывает в столицу, что Буятти подготовил к погрузке 3 кубических сажени в 20 штуках разной величины. На возмещение затрат по проезду из Тивдии в Шокшу для контроля за выполнением указанных работ Неуймину требуется выплатить 69 рублей 30 копеек27. Размеров обследованных блоков в этом рапорте нет. Но, по данным капитана Корпуса горных инженеров Комарова, опубликованным всего спустя 4 года, самый большой блок был 4,62 м в длину, 2,49 м в ширину и толщиной 1 м. Кроме этого, среди крупных камней он отмечал два блока длиной 4,26 м в длину, 1,42 м в ширину и толщиной 0,53 м28.
Обратимся еще раз к воспоминаниям Ле Дюка, в которых он утверждал: чтобы подобрать камень по цвету, его полировали на месте до- бычи29. Если это делалось, то могли ли за столь короткий период времени проверить 200 блоков? В работе Туре и Булаха приводятся сведения, что, по оценке французских специалистов, «для подготовки плоской поверхности площадью в 3,91 м2 потребуется 115 рабочих дней при разрушении 3103 головок инструментов» [4: 133], и это только подготовка, а не сама полировка! Полная же обработка и полировка привезенного из Шокши камня для гробницы с использованием специального оборудования и машин заняла во Франции 2 года! Так что и в этом эпизоде о полировке и выборе 15 кусков камня, рассказанном Ле Дюком, мы не находим никаких подтверждений слов рассказчика.
В сентябре 1847 года для вывоза подготовленных блоков в Санкт-Петербург был зафрахтован специальный корабль. 19 сентября на него стали грузить небольшие куски порфира. 20 сентября началась серьезная буря на Онежском озере, судно прибило к берегу и оно дало течь. Немедленно начали выгрузку камней. К окончанию бури, 24 сентября, корабль оказался почти полностью разрушен30. Буятти срочно заказал новое судно, и 14 октября судовладелец Ольшев отважился обеспечить перевозку блоков. Однако навигация уже заканчивалась, и загруженное судно Ольшева встало на зимовку в истоке Сви- ри в Вознесенской пристани31. После зимовки судно с порфиром пришло в Санкт-Петербург в летнюю навигацию 1848 года, но дальше во Францию груз не отправился. Этому помешали неожиданные для всех обстоятельства. О том, что произошло, мы узнаем из письма вице-губернатора Олонецкой губернии от 9 июля 1848 года32. В этом документе рассказывается, что 27 февраля 1848 года крестьянин Лонин подал в Петрозаводский уездный суд прошение «об удовлетворении от австрийского подданного Буятти за выломку и обделку камня». В доказательство этого он приложил один счет на сумму 1029 рублей 30 копеек. Уездный суд не стал вызывать Буятти, а сразу принял интересное решение - разослал команду «приарестовать груз». То есть не изъять, не арестовать, а просто не выпускать с корабля и не выпускать за границу. По мнению Губернского правления, оснований для запрета и ареста не было. Во-первых, выяснилось, что показанный Лониным счет был за инструменты, а не за работы. Во-вторых, арест движимого имущества зависит от Губернского правления. В результате олонецкие власти решили, что:
«по не имению законных оснований к заарестовы- ванию доставляемого иностранцем Буятти в Париж для саркофага Наполеона камня... по доставлении означенного камня в С-Петербург на судне крестьянина Ольшева, в передаче онаго иностранцу Буятти не было чинимо препятствия»33.
Итак, последние препятствия отпали. Для дальнейшей отправки груза в Гавр было зафрахтовано ходившее под российским флагом судно «Герман» (шкипер Ларсен), которое, по данным газеты «Олонецкие губернские ведомости», отправилось в плавание 21 августа 1848 года34. Затем Иван Буятти обратился в правительственные органы с просьбой о получении разрешения выехать в Париж. 9 сентября 1848 года из канцелярии Управления С.-Петербургского военного генерал-губернатора на имя министра внутренних дел под грифом «секретно» был направлен соответствующий запрос:
«Дворянин Иван Буятти, отправляющийся в Париж для доставления лично по заключенному с тамошним Правительством контракту красного порфира для памятника Наполеона, обратился ко мне с просьбой о снабжении его заграничным паспортом для отъезда во Францию сроком на шесть месяцев, представив установленные законом документы»35.
Уже 21 сентября из департамента полиции Министерства внутренних дел был дан ответ за подписью графа Л. А. Перовского:
«Государь Император по всеподданейшему докладу моему просьбы дворянина Ивана Буятти об увольнении его в Париж на шесть месяцев для доставления по заключенному контракту красного порфира для надгробного памятника Наполеону, изъявил на сие Высочайшее соизволение, но с тем, что бы по возвращении Буятти взять под особый надзор. Сообщая о сей Монаршей воле Вашему Высокопревосходительству в ответ на отношение Ваше от 9 сего сентября я имею честь препроводить при сем к Вам Милостивый Государь заграничный паспорт №147 покорнейше прося приказать выдать оный г. Буятти на законном основании»36.
Это письмо из министерства подтверждает существование контракта на поставку порфира между Иваном Буятти и французским правительством. Также весьма интересными оказываются указания о необходимости обеспечить надзор. Безусловно, что это было связано с происходившими во Франции, Баварии, Пруссии и Австрийской империи революционными событиями и усилением цензуры в России. Опасения, что Буятти после своей поездки может оказаться распространителем нежелательной для российского правительства информации, безусловно, у чиновников были. О том, как реализовывалась эта императорская воля, можно узнать из рапортов на имя министра внутренних дел от военных генерал-губернаторов приграничных губерний. Вот один из них, датируемый 2 октября 1848 года, также с грифом «секретно»:
«Вследствие объявленного в отношении Вашего Высокопревосходительства от 20 сентября № 205 Высочайшего повеления я сделал вместе с сим распоряжение к учреждению особого надзора за дворянином Буятти, в случае, если он будет возвращаться из-за границы чрез управляемые мною губернии»37.
Далее, судя по работе Туре и Булаха [4: 132], у Ивана Буятти возникли серьезные трудности уже во Франции. Именно по прибытии порфира в Париж вдруг выясняется одна очень важная особенность. Мы уже писали, что по российским документам Иван Буятти получил право на бесплатную добычу и вывоз 29 кубометров шок- шинского порфира. Главный инспектор Тивдий- ских ломок Александр Неуймин своим рапортом подтверждал то же самое количество подготовленного к отправке камня; никаких других документов о покупке или отпуске для Буятти каких-либо дополнительных объемов шокшинского порфира или иного камня мы не встретили. Но во Франции речь шла уже о совершенно другом количестве прибывшего порфира - о 29 блоках суммарным объемом в 38 кубометров! На наш взгляд, такое расхождение в количестве может говорить только об одном - о незаконном вывозе, по сути, контрабанде 9 кубометров дорогостоящего камня. Во Франции это несоответствие выявилось и, вполне возможно, что проблемы с таможенными платежами во Франции были связаны как раз с расхождением фактического объема привезенного порфира с количеством, указанным в сопровождающих документах. Очевидно, что этот момент требует дополнительного изучения французских архивных документов.
После долгих препирательств таможенные платежи Буятти оплатил, а излишки порфира продал по минимальной цене [4: 132]. Гробницу для Наполеона в Париже сделали, но для многих французов сам факт использования для саркофага знаменитого императора камня из России вызвал явное неудовлетворение. Например, архитектор и археолог Александр Альберт Ленуар, признавая удивительную красоту гробницы из красного кварцевого песчаника, искренне сожалел, что этот камень пришлось привезти именно из России, а не из любой другой страны38. Вполне возможно, что именно по этой причине во Франции предпочитают говорить, что камни для саркофага были привезены из Финляндии.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Итак, наше предположение о том, что к воспоминаниям Луи-Антуана Леузона Ле Дюка нельзя относиться как к серьезному документальному свидетельству, подтвердилось: слишком много оказалось в них фантазий и нестыковок. Мы не сомневаемся в том, что автор принимал участие в истории, связанной с шокшинским кварцитом для гробницы Наполеона. Возможно, что он даже посещал карьер на берегу Онежского озера, где добывался этот камень.