Этот комментарий заслуживает особого внимания. Хотя, его предшественник Лахиджи, казалось бы, сказал все, что можно в комментировании памятника, заслуга Ардабили заключается в том, что он предпослал своему толкованию обширное и содержательное предисловие где информативно, но в сжатой форме рассматриваются наиболее важные вопросы исламской философии (напр. соотношение возможного и необходимого, множественные проявления единого, место человека в мироздании и др.), также интерес представляет глава, посвященная ирфану как отдельной науке об Абсолютном Бытии и его совершенном единстве. Вводная часть, которую Ардабили предпосылает своему толкованию, может рассматриваться как самоценное сочинение и источник по средневековой исламской мысли[15, c.1-19].
Как Дизфулийан, так и издатели шарха Иллахи отмечают, что он ощутил сильнейшее влияние текста Лахиджи, на который Иллахи, несомненно опирался[15, c.20],[8, c.57]. Однако автор постарался дать толкование, которое содержательно не расходится с текстом Лахиджи более простым языком, избегая по возможности арабизмов, и даже старается переводить приведенные высказывания суфийских шейхов с арабского на персидский[8, c.169]. Подобно предшественникам Лахиджи, он не стремится объяснить каждый бейт, объединяя многие бейты в смысловые блоки, и давая комментарий к отрывкам, содержащим несколько бейтов. По утверждению Дизфулийана, двести двадцать бейтов поэмы и вовсе остались без комментария[8, c.60]. Также отличительной чертой шарха является стремление автора, где возможно, в поэтической форме толковать произведение Шабистари: общее число бейтов поэтического комментария близко к двум тысячам[8, c.60], что, с одной стороны, превышает в два раза объем толкуемого произведения, а с другой -- добавляет художественной ценности данному тексту. Существует критическое издание трактата, подготовленное на основании трех рукописей Мухаммад-ризой Баразгар Халики и Иффатом Карбаси[15]. Тексту предпослано обширное исследование, где подробно рассмотрены не только «Цветник тайны» и личность его автора, но и жизненный путь, творчество Иллахи Ардабили, его интеллектуальная традиция, исторические реалии, в которых протекала жизнь ученого.
Он является автором и других шархов, например, шарх к работе «Утверждение необходимого» Джалал ад-Дина Давани, шарх к сочинению «Руководство разумов к укреплению веры» Хасана ибн Юсуфа Адама Халли, являющегося одним из наиболее значимых сочинений по шиитскому фикху. Эта работа оказала и сильнейшее влияние на другое фикховое сочинение Иллахи - «Выборка из фикха» (Халаса аль-фикх), в котором, по сути, переведены отрывки из сочинения Халли[15, c.37].
Последним значимым шархом из ранней традиции комментирования является толкование «Цветника тайны» шейха Баба Ниматулла бин Махмуда Нахдживани (ум. 1514/15), известного как «Шейх Ульван». Он принадлежал к ордену Накшбандийа. Кроме шарха к поэме Шабистари оставил после себя ряд сочинений на арабском языке: тафсир к Корану «Божественные открытия и тайные ключи» (аль-Фаватих аль-иллахийа ва аль-мафатих аль-гайбийа), «Трактат о бытии», «Ведение братьев [по правильному пути]» (Хидайа аль-ихван), комментарии к «Геммам мудрости» Ибн Араби и «Светам ниспослания и тайнам толкования» Кади Бидави Ширази[8, c.62].
Комментарий к поэме Шабистари «Цветник тайны» Шейха Ульвана до сих пор не получил критического издания и исследователи располагают лишь его рукописным экземпляром из библиотеки тегеранского университета. Этот текст представляет собой короткие комментарии, причем далеко не к каждому бейту. Его достоинством является то, что в тексте дается объяснение ряду терминов, которые были оставлены без внимания в других шархах[8, c.63].
Тем не менее, комментарии Лахиджи и его современников -- такие же средневековые тексты, как и сама поэма Махмуда Шабистари. Таким образом, при всех его достоинствах, актуальность новых комментариев не была исчерпана. Хотя, по мнению Дизфулийана, позднейшие комментарии не сказали ничего нового в исследовании и понимании текста Шабистари, лишь повторяя то, что было сказано в ранних комментариях[8, c.45] (в первую очередь, - в комментарии Лахиджи), они стремились к наиболее простому и понятному изложению содержания поэмы, что в отдельных случаях может быть полезно исследователю, рассматривающему традицию извне.
Кроме того, имеется пласт комментариев, подготовленных исмаилитскими авторами, которые давали памятнику специфическое исмалитское прочтение, включив его в комплекс своих текстов, что нашло отражение в европейском востоковедении: Анри Корбен в 1961 году издал анонимное исмаилитское толкование «Цветника тайны»[16]. Само толкование невелико по объему: 28 стр по 14 строк в насталике. Сочинение озаглавлено «Некоторые толкования (та'вилат) «Цветника тайны» Махмуда Шабистари». Таким образом, текст вполне может не иметь одного автора, а быть собранием исмаилитских толкований на отдельные отрывки поэмы. Учитывая общую закрытость исмаилитского учения, можно предположить, что это толкование может быть собранием отрывков из неизвестных до сего дня текстов, представлявших исмаилитскую традицию комментирования «Цветника тайны». Доступный же нам текст весьма скуп. Чаще всего комментарий ограничивается одной фразой после продолжительного цитирования Махмуда Шабистари. Часто выбираются различные фразы памятника из разных мест сочинения. Порядок комментария не совпадает с порядком бейтов в поэме. Есть приблизительно 175 отрывков, из «Цветник тайны», которые исмаилитский автор(ы) цитирует или комментирует.
Также Корбен отмечает в тексте большое количество орфографических ошибок, многие фразы не закончены, будто автор не имел достаточно времени, чтобы все записать. Многие цитаты на арабском, отрывки из Корана и хадисов настолько отрывочны, что их трудно идентифицировать. Коранические цитаты обычно даются как речь Имама[16, c.26].
Ссылаясь на Иванова В.А., Корбен относит этот текст к Бадахшану или Центральной Азии. Комментатор использует термины натик, асас, худжат во множественном числе, что является характерным для фатимидского исмаилизма. В то же время, такой трактат как «Семь глав» или «Семь врат» (Хафт баб) Абу Исхака Кухестани говорит о том, что эти термины в восточном исмаилизме (аламутскй традиции) использовались по-другому[16, c.25-26].
Само указание на то, что это сочинение принадлежит к жанру та'вил свидетельствует о том, что его нельзя использовать как средство адекватного научного прочтения поэмы. Та'вил -- особый жанр толкования, который изначально означал более глубокое, смысловое толкование текста (прежде всего -- Корана) по отношению к тафсиру -- филологическому толкованию. В исмаилитской традиции таавил стал пониматься как особое толкование, которое осуществляет имам при поддержке Первого Разума. Это толкование относится к тексту Корана как форма к материи. Таким образом, с точки зрения нормативного исмаилитского учения, отраженного, в частности, в трудах аль-Кирмани, Коран сам по себе не может быть адекватно понят верующим, не получив богооткровенное толкование (та'вил) из из уст имама.
Конечно, цель такого толкования -- не столько разъяснение толкуемого текста, сколько преподнесение исмаилитского учения. То же самое можно сказать и о данном толковании «Цветника тайны». Неверно было бы пытаться исследовать текст Шабистари, используя его как источник, однако это толкование имеет неоспоримую ценность само по себе и способно многое сказать не о произведении Шабистари, а об особенностях исмаилитского учения и его отличиях от суфизма, при условии, что текст Шабистари будет прежде изучен с использованием суфийских комментариев, и, прежде всего -- текста Лахиджи.
Следует отметить, что внимание исмаилитов к произведению Шабистари не было случайным. Текст поэмы дает вполне пригодную почву для исмаилитского толкования по нескольким причинам. Во-первых, сам Шабистари, хотя и подвергает критике различные направления исламской мысли (фальсафа, калам, фикх, зухд) не касается темы противостояния суннитов и шиитов. В его поэме «Книга о счастье», конечно, приводится восхваление четырех праведных халифов, что является сильным доводом в пользу его приверженности суннизму, но не стоит забывать и о том, что его предшественник и кумир -- Фарид ад-Дин Аттар в поэме Мусибат-наме после восхваления четырех праведных халифов переходит к восхвалению Хасана и Хусайна -- детей Али, признаваемых только шиитами, а далее дает отдельную главу с критикой фанатизма (также как и в поэме «Язык птиц»). Очевидно, Аттар считал разногласия между суннитами и шиитами не столь существенным для следования по суфийскому пути, и мы не можем с уверенностью говорить о том, что эти взгляды не разделял и Шабистари. Его поэма могла быть написана не только для суннитов, но и для приверженцев шиитской ветви ислама.
Во вторых, метод аллегорического толкования та'вил, которому исмаилитские авторы подвергли поэму Шабистари, не был чужд и самому средневековому философу. Он считал, что метод та'вил лежит в основе механизма формирования суфийской образности:
724. Когда же человек сердца (мистик, -- А.Л.) толкует смысл,
Он выражает смысл через уподобление.
725. Ведь чувственно воспринимаемые [вещи] - как тени того мира,
Так что этот [мир] как ребенок, а тот - словно кормилица.
726. По моему, сами толкуемые слова («толкуемые» -- подвергнутые процедуре та'вил)
С первого слова были приложены к тому смыслу.
727. В обычном употреблении они характерны для чувственно-воспринимаемых [вещей],
[Но] что знают обычные [люди] о том, каков тот смысл?!
728. Когда обратили взор в мир разума, Оттуда перенесли слова.
Данный отрывок подробно рассмотрен в монографии «''Цветник тайны” Махмуда Шабистари. Энциклопедия суфийской мудрости»[17]. Для нас сейчас важно лишь то, что, в соответствии с трактовкой Шабистари, смысл, полученный в результате та'вил, является не перетолкованием некоторого изначального, общепринятого смысла слова, но сам этот общепринятый смысл слова является вторичным по отношению к тому, который эксплицируется в результате толкования-та'вил.
Таким образом и в этом отношении мы не склонны видеть в исмаилитском комментарии существенного насилия над текстом, что само по себе создает возможности и предпосылки для осуществления такого толкования, но не позволяет воспринимать его как вполне адекватный учению Шабистари.
Последней страницей в комментировании поэмы Махмуда Шабистари стали комментарии, сделанные Казимом Дизфулианом и Бихрузом Сарватийаном[1]. Они оба активно используют толкование Лахиджи[18], но первый стремится дать одновременно предельно полное толкование и современный взгляд на произведение Шабистари, в то время, как второй предлагает «простой» комментарий, предназначенный, прежде всего, для образовательных целей. В нем, наряду со смысловым комментарием, встречается разбор филологических трудностей, что также является большим подспорьем для исследователя. Тем не менее, несмотря на довольно богатую традицию комментирования поэмы Шабистари и превосходство работы Лахиджи, которая предельно высоко поставила планку в этой работе, на наш взгляд, Дизфулийану удалось вписать новую страницу в историю изучения памятника. В отличие от Сарватийана, который пошел по пути популяризации текста за счет простоты комментариев, Дизфулийан предпринял попытку терминологического рассмотрения трактата. Если Лахиджи в своем толковании идет о бейта к бейту, то Дизфулийан сделал акцент на разъяснении терминологии (здесь ему, очевидно, хорошую службу сослужил комментарий Шейха Ульвана, рассмотренный выше): комментируя поэму, он идет от термина к термину, предельно детализируя таким образом свой комментарий. Эта работа была бы невозможна без привлечения широкого круга текстов, как принадлежащих самому Шабистари, так и его коментаторам. В основу критического издания были положены шархи Турке, Шах Даи, Лахиджи, Иллахи и Шейха Ульвана, в тексте приведены все разночтения. Комментарий же, в силу своей терминологичности представляет большую ценность для любого исследователя суфийской мысли, поскольку оказывается, по сути, словарем средневековой исламской культуры, привязанным к тексту «Цветника тайны», который сам выполнял аналогичную функцию в XIV в.. Оба шарха (и Дизфулийана, и Сарватийана) базируются на критическом издании текста поэмы, что выгодно отличает их от собрания сочинений Шабистари, выпущенного Самадом Муваххидом в 1987 г.
Несмотря на то, что это -- не критическое издание, оно включает в себя большинство доступных произведений Шабистари, за исключением немногих, которые приписываются его перу, но не атрибутируются ему несомненно. Тем не менее, в тех местах, где есть разночтения в рукописях поэмы, Самад Муваххид в большинстве случаев предлагает наиболее распространенное чтение спорных мест, выбранное большинством издателей поэмы. Это отличает его от текста Дизфулийана, который зачастую предлагает чтения, отвергнутые другими издателями (напр. Муджахидом/Кийани, Лахиджи, Сарватийаном). Неоспоримым же достоинством работ Муваххида является подробное рассмотрение учения и биографии Шабистари, сведения о которых можно почерпнуть как из введения к собранию сочинений Шабистари, так и из отдельного монографического исследования, посвященного его творчеству. Эти работы стали христоматийными и в европейском востоковедении, в частности, очевидно, с опорой на исследование Муваххида написана уже упомянутая монография Леонарда Льюисона «За верой и неверием», посвященная Шабистари.
Внимание западных востоковедов «Цветник тайны» впервые привлек в XVIII в., когда французские путешественники Шарден и Бернье познакомили научные круги с поэмой как с «собранием премудростей». Вскоре, в 1821 г. Тулук А. перевел отрывки из произведения в своей книге «Суфизм или персидская пантеистическая теология»[19]. Позже, в 1825 г. появился перевод трети поэмы на немецкий язык под названием «Антология восточной мистики». В 1838 г. в Лейпциге был издан немецкий поэтический перевод поэмы, сделанный Йозефом фон Хаммер-Пургшталом [20]. Издание также включало персидский текст и комментарий Лахиджи. Книга сопровождалась предисловием переводчика, краткой биографией Шабистари, а также общими сведениями по суфизму. Тот же персидский текст был пересмотрен и дополнен несколькими рукописями, обнаруженными Хаммером. Он был издан Уинфилдом А.Х. в Калькутте в 1876г. и переиздан в 1978г.[21]. В Англии он был переиздан с английским переводом, комментарием и предисловием самого Уинфилда А.Х.[22], причем этот перевод считается лучшим английским переводом поэмы[7, c.15].
Наряду с ним существует и другой английский перевод «Цветника тайны», сделанный Джонсон-Пашой и опубликованный в Лондоне вместе с рубаи Омара Хайяма в 1969г.[23].
В 1920 г. Ледерер перевел «Цветник тайны» на английский
язык, но, в отличие от предыдущих авторов, сделал не
просто перевод, а собрал отдельные высказывания Шабистари о движении, времени, христианстве и идолопоклонстве, о реальном и нереальном, добре и зле, о суфийской метафорике.