ляла собой большую часть московской хозяйственной деятельности.
***
Начну с общих соображений. Почти все без исключения видные московские фамилии – крестьянского происхождения. Основатели – дети владимирских, ярославских, калужских, костромских и иных мужиков. Для хода вверх нужна была наличность двух последовательных талантливых поколений (отца и сыновей) и, конечно, Божие благословение, теперь сказали бы удача, выгодная конъюнктура и другие умные слова. Отцы же наши говорили: «АЩЕ НЕ ГОСПОДЬ СОЗИЖДЕТ ДОМ, ВСУЕ ТРУДИШАСЯ ЗИЖДУЩИИ».
Что меня в наших стариках, в частности, в отце, поражало, это совершенно необыкновенный ум. Действительно, на три аршина под землей видели (как это красочно и метко сказано). Воля же выражалась наиболее выпукло в выдержке, в убийственном хладнокровии при удаче и неудаче; как будто все равно было что наживать, что терять, а, конечно, было не все равно. С точки зрения экономической стратегии это очень ценно. На бумаге это кажется простым, но на практике осуществлять очень трудно. Помню, как я, волнуясь от плохих, продолжавшихся в течение нескольких лет дел, говорил об этом с отцом, и как он меня успокаивал, заявляя, что все это нормально, в течение его долгой жизни повторялось не раз, и что период упадка всегда сменялся периодом процветания. Нужно переждать.
Кроме отсутствия паникерства меня всегда поражала в них способность распознавать, часто вопреки видимости, каков корень учреждения, с которым им предлагали вступить в какие-либо деловые отношения. Вот это чутье, эта интуиция восхищали меня. Русского человека нередко упрекают в недостатке предприимчивости, особенно в сравнении с англосаксами. Дело не в этом, а в разнице характеров: англичанин в душе всегда игрок, даже если он серьезный деловой человек, а наши совсем не игроки, а очень осторожны и медлительны, решение принимают не сразу, а выжидая, но раз оно принято, гнут линию упорно и тягуче, несмотря на неудачи. Московские купцы напоминают московских первых князей, особенно Ивана Калиту.
241
И вот в связи с этими общими рассуждениями вспоминается мне следующая картина. Был у нас дома обычай: вечером, часов около 10, пили родители чай в большой столовой, и мы приходили к ним прощаться – пожелать спокойной ночи. Прихожу, раз и вижу: сидит за столом Николай Александрович Найденов, председатель Московского биржевого комитета, старый знакомый отца. Однако посещение это в такое время было необычно.
Н.А. одновременно с возглавлением Биржевого комитета был и главой Московского торгового банка. Коренные московские банки были своеобразны и сильно отличались от петербургских: главная цель у нас была – СОЛИДАРНОСТЬ. Думается, что из петербургских банков только Волжско-Камский и Русский для внешней торговли, да еще одно или два учреждения уважались у нас, а к большинству остальных отношение было, мягко выражаясь, осторожным. В Москве же на первом месте стоял Московский купеческий банк.
Найденовский Торговый банк был гораздо меньше, но почитался вполне соответствующим московским традициям. Они же заключались в том, чтобы не заниматься «грюндерством», т.е. основанием новых предприятий, что делали петербургские банки. Риск такой политики заключался в том, что она слишком тесно связывала судьбу банка с судьбой патронируемых им предприятий. Москва этого опасалась.
Но время шло. Амплитуда промышленного развития России все увеличивалась, и сохранять чистоту принципов становилось невозможным, особенно когда дело касалось коренных, специфически московских дел, а одним из таких и, может быть, главнейшим, была хлопчатобумажная промышленность. Важность развития русского хлопководства, чтобы стать как можно меньше зависимым от заграницы, главным образом от Америки и Египта, бросается в глаза. В России было два главных хлопководческих района: Туркестан и Закавказье. Целый ряд больших и малых фирм вели торговлю этим хлопком. Она была связана с предоставлением хлопководам кредитов.
Для этого образовывались специальные предприятия, которые, кроме своих капиталов, должны были кредитоваться у банков. Одно из таких дел мало-помалу довольно тесно связалось с Найденовским Торговым банком. Мировые цены на хлопок строились глав-
242
нейшим производителем его – Северной Америкой. Цены сильно колебались, и при понижении их торговцы хлопком несли потери, так как хлопководы не были в состоянии возвращать данные им ссуды. Даже торговцы в свою очередь вынуждены были задерживать платежи банкам. В такое положение попало то дело, о котором говорилось. По существу ничего трагического для Торгового банка не произошло, но начался шепот, пошли слухи, и клиенты банка стали снимать свои деньги с текущих счетов и вкладов. Повидимому, это приняло опасные размеры, и Найденов, как, оказалось, приезжал к отцу просить у него поддержки.
Когда Н.А. уехал, слышу приказ: «Володя, скажи Паше, чтобы завтра все деньги из других банков были стянуты в Торговый». Кроме фактического влияния, это оказало и психологическое воздействие. Все обошлось, и Торговый банк, вотчина Найденовых, сохраняя свою репутацию небольшого, но прочного, настоящего «московского» банка, благополучно дожил до революции 1917 года, когда и был уничтожен вместе с другими учреждениями.
***
Тут мне для объяснения: «Володя, скажи Паше...» необходимо коснуться характера управления нашим делом в XIX веке. Хозяин
– отец, Павел Михайлович Рябушинский – стал стареть и не каждый день выезжал в город. Его правой рукой и заместителем был старший сын, Павел Павлович, впоследствии член Государственного Совета по выборам, Председатель Московского Биржевого комитета, один из вождей старообрядчества, прекрасный оратор и любитель высшей математики.
Всего нас было восемь братьев: из них пять кончили Московскую практическую академию коммерческих наук (с 1906 года – «Императорскую» при праздновании столетия ее существования), а трое – Реальное училище Воскресенского.
С детства нам внушали «дело»: тут было нечто большее, чем нажива. Это говорилось так, как потом я слышал: «Служба Его Величества». И на ней и чины, и ордена, но не в них суть для человека с совестью и пониманием.
243
***
Ивот другая встреча за вечерним чайным столом. Сидор Мартынович Шабаев. Фабрикант в Богородске. Миллионщик. Владелец великолепного особняка на Басманной. Сад – угодье, целая усадьба.
Людей типа, подобного Шибаевскому, можно было встретить во многих купеческих родах Москвы. Они были таковы, как будто их матери, часами горячо молясь перед древними иконами, невольно запечатлели в себе эти строгие и пламенные черты. В таких людях было что-то византийское.
Ибыл Сидор Мартынович по характеру под стать своему лицу: человек самовластный, иногда, как говорили, даже без удержу, а вот тогда в столовой сидел он как будто унылый, угрюмо опустив на грудь свою гордую, умную голову.
В чем дело? Нефть.
Кто теперь помнит, что Шибаев был одним из первых пионеров не «нефти» вообще, а использования нефти для производства машинных (смазочных) масел по идее и методу Рагозина в широком масштабе. Пока этот продукт пробил себе дорогу, С.М. терпел убытки и попал в тяжелое положение, о котором я и пишу. Пока было понято, что такое нефть, и каково ее значение, один за другим катились шибаевские миллионы в нефтяные колодцы и там застревали надолго, рискуя погибнуть. Сколько волнений и тревог пережил С.М. и весь род его, пока дело выправилось, и правильные ожидания его оправдались. Говорят, что дети С.М. после его кончины продали дело Ротшильдам из-за того, что с ним было связано уж очень много горьких воспоминаний.
***
Расскажу теперь еще про третью встречу вечером за чаем, которая введет нас в круг других идей, и этим закончу чайные разговоры.
Сидит человек в восточной одежде, с тонким породистым лицом и длинной окрашенной бородой – Мулла-Наги-Сафаров – перс, астраханский купец, наш покупатель. Тонкие, длинные пальцы, медленные и красивые движения, манеры изумительные, никогда
244
не спорит, не торгуется – такого барина я и не встречал, а дела идут великолепно.
Сафаров не только купец, он и духовное лицо, и ученый. По времени это чаепитие приблизительно совпадало с «шибаевским»: я еще в Академии, но уже в специальных классах, 7-м или 8-м. Мулла осторожно начинает меня расспрашивать, вроде экзамена. Вопросы по геометрии элементарные. Я отвечаю, но с презрением.
Мулла: «Почему ты сердишься?» Я: «Эти вещи у нас маленькие дети знают». (Чувствуй, азиат).
Как-то все уладилось, но культурное превосходство перса надо мной мне очень скоро стало понятно. С тех пор прошло около шестидесяти лет, и я до сих пор внутренне красный, когда вспоминаю об этом собеседовании.
Родители переводят разговор на другие темы.
Говорит отец гостю: «Вот мы торгуем с Персией: нужно, чтобы один из моих сыновей научился персидскому языку».
Сафаров ответил (мне показалось, что это не было просто вежливостью): «Нет, Павел Михайлович, нам нужно учиться порусски, а не вам по-нашему».
Вот тут уместно поговорить о том притяжении, которое Москва оказывала на всероссийское купечество – одинаково и русское, и нерусское по крови.
У московских немцев первого поколения, еще говоривших между собою по-немецки, нередко слышалось «Mutterchen Moskau» – перевод «Матушка Москва».
Когда какой-нибудь провинциальный купеческий род, обыкновенно во втором или в третьем поколении, достигал прочного имущественного благополучия и деловой известности, становился, так сказать, «именитым», то его начинало тянуть в Москву, и нередко он туда переселялся навсегда. Из Сибири и с Волги, с Кавказа и с Украины ехали в Москву именитые купцы. Конечно, не все, ибо и Иркутск, и Нижний, и Тифлис, и Киев, столица Украины, и Одесса – все они свое значение сознавали, а все-таки Москва влекла к себе.
И что замечательно, не Петербург, а именно Москва, несмотря на то, что в деловом отношении как финансовый центр Петербург с конца XIX века стал, выражаясь вульгарно, но показательно, явно «зашибать» Москву.
245