Но в Москве купец чувствовал себя «первым человеком». Люди его класса строили церкви, больницы, богадельни, народные столовые, театры, собирали картины, книги, иконы, играли главную роль в городской думе и преобладали на первых представлениях в театрах, на бегах и на скачках.
Если род был по старой вере, то в доме непременно была моленная с древними образами и с богослужебными книгами, тоже древними. Службу правил уставщик, а в великом посту к нам приезжали матери из Заволжских скитов, а потом и из Ржева. Нечто подобное водилось и в других старообрядческих семьях.
***
Когда подрастали, то, чтобы приучить к делу, при всякой возможности, если только это не мешало ученью, заставляли ездить в «амбар». Наш помещался на Никольской. Амбар – это оптовый склад и тут же контора.
Служащие, начиная с главного доверенного, бухгалтеров, приказчиков, артельщиков и кончая рабочими, – все это долголетние сотрудники. Редко, редко кого-либо увольняли, разве только что за очень крупные проступки, воровство или уж очень бесшабашное пьянство. Отношение было патриархальное. Если кто-либо сам уходил без особых причин, то это было для хозяина «поношением». В хороших домах с гордостью говорили: «От нас уходят только, когда помирают».
У нас был артельщик – Александр Григорьевич Соболев. Как его уважали! Помню его, когда я был подростком, помню его, когда уже вырос и после Гейдельберга работал в деле. У А. Гр. мы учились мелочам, ритуалу, а через них и духу московской хозяйственной деятельности.
Одна из этих деталей была — НИКОГДА И НИ ОТ КОГО НЕ БРАТЬ ДЕНЕГ БЕЗ СЧЕТА.
ПРАВИЛА ДЛЯ ДЕЛА, А НЕ ДЕЛА ДЛЯ ПРАВИЛ. Это есть ОДНО ИЗ ПРЕИМУЩЕСТВ «ХОЗЯИНА». Он может смело ошибаться, никому не давая ни отчета, ни объяснений. Возможность не бояться ошибок дает громадное преимущество единоличному хозяину: он смел, предприимчив, гибок, не должен оглядываться. В последнее время такой хозяин в чистом виде становится все реже и
246
реже. Уже фамильные дела, где несколько хозяев – родственников, даже родных братьев, идут обыкновенно хуже.
***
Акционерные дела еще меньше, чем семейные, совершенны с точки зрения управления: руководителям все время приходится ТРАТИТЬ ВРЕМЯ НА ОБЪЯСНЕНИЯ, САМООПРАВДАНИЯ, ИЗВИНЕНИЯ, САМОВОСХВАЛЕНИЯ.
Спускаясь по лестнице малоуспешности, приходим к делам, где фактически распоряжаются БАНКИ. Рассмотрю один вариант, наименее сложный: банк купил у старых пайщиков успешное дело. Старых руководителей обыкновенно оставляют. Для них, если они даже небольшие участники, но давнишние работники, дело всетаки живой организм, детище, а для новых хозяев, банковских директоров, дело не совокупность старых служащих, мастеров, рабочих, иногда, правда, враждебных, а все-таки близких: для них дело не производимый товар, которым гордятся, не здания, не машины (вот этого Зульцера мы тогда-то ставили, эту турбину БроунБоверн на 3 года позднее: как волновались из-за ошибки при обмере фундамента); дело не леса, не торфяные болота; дело – это АКЦИИ, БУМАЖКИ, которые то дорожают, то дешевеют. ОТ ВЛАСТИ И ДЕНЕГ ЛЮДИ ГЛУПЕЮТ. Ничего не понимая по существу, банкиры, мертвые от мертвых цифр, третируют живых людей – настоящих вождей, вмешиваются в дела и портят дела.
Еще хуже, чем банковские, ведутся часто ГОРОДСКИЕ предприятия, а еще много хуже и не только часто, а почти всегда плохо ведутся КАЗЕННЫЕ дела. Так как и те, и другие в большинстве случаев фактически являются МОНОПОЛИЯМИ, то критерия успешности не существует, и, чтобы ни делали, все изображается превосходным, а в сущности – слезы.
Для тех воспоминаний, которые сейчас пишутся, категории городских и казенных предприятий не существенны, и о них было упомянуто лишь для полноты картины, а первые две категории – ЧАСТНОХОЗЯЙСТВЕННЫЕ и БАНКОВСКИЕ дела знакомы автору по жизненному опыту. В Москве это разделение только начиналось в текстильной промышленности, и уже определилось то же, что было видно уже за границей, пожалуй, особенно в Германии и в Америке: АНТАГОНИЗМ МЕЖДУ ПРОМЫШЛЕННИКАМИ И
247
БАНКИРАМИ. Нередко там первые становились и денежно такими могучими, что могли обходиться без банков, и тогда горечь воспоминаний о полученных от банкиров во времена нужды щелчках вызывала иногда расплату.
В московской неписаной купеческой иерархии на вершине уважения стоял промышленник, ФАБРИКАНТ. Потом шел купецТОРГОВЕЦ, а внизу стоял человек, который отдавал деньги в рост, учитывал векселя, заставлял работать капитал. Его не очень уважали, как бы дешевы его деньги ни были и как бы приличен он сам ни был. ПРОЦЕНТЩИК!
***
Раньше соперничали, кто лучше ЦЕРКОВЬ ВЫСТРОИТ, кто ее лучше украсит. Приведу два примера из XVII века. Церковь Грузинской Божьей Матери в Москве, церковь Иоанна Предтечи в Ярославле. Храмоздатели первой – купцы Никитниковы, храмоздатели второй – купцы Скрипины; и те, и другие ярославские гости.
В XIX и в XX веках церкви продолжали строить, но с конца XIX века главное соперничество между именитыми родами пошло в том, кто больше для народа сделает. Тут вспоминаю, как, перефразируя французское «noblesse oblige» – знатность обязывает, старший брат Павел Павлович нас часто наставлял: «БОГАТСТВО ОБЯЗЫВАЕТ». Так и другие роды понимали, но подкладкой этого, хотя часто и несознаваемой, конечно, была твердая христианская вера отцов и дедов.
ТРЕТИЙ ДАР – ночное моление; ему служит икона как-то нарочито и особенно – у себя дома. И немало в Москве было иконолюбов, собирателей и ценителей древних икон: Рахмановы, К. Т. Солдатенков, А. В. Морозов (Линия И. Викуловичей), Постников, Новиков, Горюнов, П. М. и С. М. Третьяковы (что, может быть, не всем известно), Е. Е. Егоров, С. П. Рябушинский, И. С. Остроухов и многие другие.
ЧЕТВЕРТАЯ ЗАПОВЕДЬ – читательная книга. Для старопечатных книг и рукописей назову два замечательных собрания.
Первое – Ивана Никитича Царского (1853 г.). Второе – Алексея Ивановича Хлудова (1882 г.).
Было в Москве много и других интересных библиотек в купеческих домах. Владельцем одной их крупнейших был опять один из
248
Бахрушиных. Идейным издательством, не для наживы, занималось тоже немало лиц; назову наиболее известных и крупных: опять К.Т. Солдатенкова, Ступина, Сабашниковых.
***
Тут меня могут спросить: что ж ты пристрастно про московское купечество пишешь только хорошее? Этим читателя в заблуждение вводишь; чай, сам знаешь, сколько в Москве было жадюг, без креста на шее озорников, живоглотов, саврасов без узды, обалдуев, лоботрясов, злостных банкротов, жмотов, пустозвонов, выжиг и иных всякого мерзкого и пустого звания и повадки людей. Почему про них слова не скажешь?
Вот мой ответ.
Верно, были такие люди, и немало, и по именам иных я знаю, а корить не буду. Да к тому же во многих не одно только плохое, а и хорошее было; у кого ум, у кого талант, у кого размах, у кого щедрость. Не буду я ни их, ни родной город срамить и позорить, а буду за тех, кого знаю, Богу молиться. Молись и ты за них, совопросниче.
Не все полезное делалось в Москве единолично, многое, особенно в последнее время, делалось и сообща. Укажу на экспедицию на Памир для отыскивания радиоактивных минералов, на Монгольскую экспедицию, на учреждение Высшего коммерческого института. Впрочем, в этом последнем начинании первенствующая роль принадлежала председателю Московского купеческого общества взаимного кредита Алексею Семеновичу Вешнякову. Так и вижу перед собой его крупную и грузную фигуру классического московского образца с умными, веселыми, немного косящими глазами.
***
Самый знаменитый из всех Морозовых был вот этот сын − Тимофей Саввич. Товар у них был замечательный по качеству. Вот это отличительная черта русского рынка: ПОКУПАТЕЛЬ ТРЕБУЕТ ХОРОШЕГО КАЧЕСТВА, ПРЕДПОЧИТАЯ, НЕСМОТРЯ НА СВОЮ БЕДНОСТЬ, ПЛАТИТЬ ЗА НЕГО ДОРОЖЕ. «Дорого, но мило – дешево, да гнило». Этим Россия отличается от Востока, который часто уж очень беден и поэтому берет дрянную дешевку, и
249
от Запада, который богат, но в некоторых своих частях до того мелочен и скуп, что тоже набрасывается на плохой товар, если цены его прельщают.
Высокое достоинство и соответствующая слава товаров Саввы Морозова были достигнуты очень СТРОГОЙ ПРИЕМКОЙ, ТЩАТЕЛЬНОЙ СОРТИРОВКОЙ (первый разбор, второй разбор) и большой добросовестностью при продаже. Морозовский товар можно было брать с закрытыми глазами: самые подозрительные и недоверчивые восточные люди к этому привыкли.
Достигнуть этого было нелегко. Выше уже упоминалось о строгой приемке. Чтобы приучить ткачей к тщательной работе, их штрафовали за пороки в ткани. Такие меры были необходимы, и закон их разрешал, но плохо было то, что штрафы шли в пользу хозяина. Этим создавалась видимость, что штраф – это предлог, чтобы поменьше заплатить рабочему, штрафовали везде, но у Саввы Морозова особенно беспощадно, и ходил слух, что это делалось по личному приказанию Тимофея Саввича для увеличения хозяйской прибыли. Думаю, что это неправда. Полагаю, что, если бы Т. С. действительно сознательно так грешил, его лишили бы причастия. Естественней полагать, что цель действительно была ДОБИТЬСЯ БЕЗУКОРИЗНЕННОГО ТОВАРА, что и было достигнуто.
Как бы то ни было, штрафование вызвало шумную забастовку на Морозовской фабрике. Она составила эпоху в истории русского фабричного законодательства. Была создана фабричная инспекция, среди других законов был издан ЗАКОН ОБ ОБРАЩЕНИИ ВСЕХ ШТРАФНЫХ ДЕНЕГ В ОСОБЫЙ КАПИТАЛ С НАЗНАЧЕНИЕМ НА НУЖДЫ РАБОЧИХ.
В то же самое время, в 80−90-е годы прошлого века, произошел перелом в отношениях между хозяевами и рабочими. Патриархальный период – с его добром и злом, с простодушием и грехом, с защитой, помощью и с обсчитыванием и обидой – кончился.
У нас, Рябушинских, переход от простоты к современной сложности сопровождался трагедией – убийством директора, образованного и талантливого инженера Н. Ганешина. До этого времени управляющим фабрикой был давнишний наш сотрудник Е. П. Тараконов, вышедший из конторских мальчиков, человек опытный, но без образования. Дело велось по-старинному; народу было
250