К вопросу истории взаимоотношений Льва Карсавина и Георгия Флоровского
Л.-Б. Киейзик
д-р филос. наук, ординарный проф.,
Зеленогурский университет, Польша
В статье рассматриваются отношения между двумя выдающимися представителями Серебряного века: историком-медиевистом, философом и идеологом евразийства Львом Карсавиным и историком, богословом, экуменическим деятелем и философом о. Георгием Флоровским. Эта тема раскрывается на фоне проблем русской послереволюционной эмиграции в Болгарии и Чехословакии. Семья Василия Антоновича Флоровского, выпускника Московской духовной академии, кандидата богословия и протоиерея, покинула Россию в 1920 г. Представители семьи оказались как в Софии, так и в Праге. Это были разные люди: если Георгий Флоровский был типичный эмигрант, не помышлявший вернуться в Россию, то его сестра Клавдия мечтала о возвращении. Оказавшийся в Западной Европе в 1920-х гг. Карсавин в 1927 г. покинул Францию, получив приглашение занять кафедру всеобщей истории в Каунасе, где и начал работать. Статья написана на основании неопубликованной переписки Георгия Флоровского с братом Антонием Флоровским -- историком, профессором Карлова университета, а также с привлечением материала писем 1920-х гг. их сестры Клавдии Флоровской к Георгию Флоровскому. Письма хранятся в архиве Антония Флоровского, в Национальной библиотеке Чешской Республики в Праге. Анализируются три возможные причины сложных, граничащих с негативизмом отношений между Георгием Флоровским и Львом Карсавиным: соперничество по работе, ведь они оба старались получить место преподавателя патрологии в Свято-Сергиевском Богословском институте в Париже; различное восприятие творчества Вл. Соловьева и его влияния на развитие русского религиозного ренессанса; критическое отношение Карсавина к научной деятельности сестры Флоровского Клавдии Флоровской -- историка, приват-доцента Новороссийского университета, которую Карсавин консультировал по вопросам истории средневековой Италии в 1909 г. во время ее заграничной стажировки. В статье также характеризуются некоторые другие противоречия в творчестве двух мыслителей и делается вывод о субъективном, личном характере отношения Фроловского к творчеству Карсавина.
Ключевые слова: Лев Карсавин, Георгий Флоровский, Клавдия Флоровская, Антоний Флоровский, русский религиозный ренессанс, послереволюционная эмиграция, русская Прага.
A Contribution to the History of Relationship between Lev Karsavin and Georges Florovsky
L. -B. Kiejzik, Dr. hab. (Philosophy), Full Professor
The article examines the relatively little-known relationship between two historians, philosophers, intellectuals and prominent representatives of the Silver age in the development of Russian spiritual culture: a medievalist Lev Karsavin and a historian and theologian Fr. Georges Florovsky. The material is based on unpublished correspondence between Georges Florovsky and his brother, Anthony Florovsky -- a historian, Professor at Charles University in Prague, as well as on the basis of letters from the 1920s from Klaudia Florovskaia (sister of Georges and Anthony) to Georges Florovsky. The letters are kept in the archive of Anthony Vasilievich Florovsky, in the National Library of the Czech Republic in Prague (Slovanska knihovna). The correspondence shows the problems of Russian post-revolutionary emigration to Sofia (Bulgaria) and to Prague (Czechoslovakia). Three possible reasons for difficult, almost negative relationship between Georges Florovsky and Karsavin are analysed: rivalry in work as they both tried to obtain the position of patrology teacher at St. Sergius Theological Institute in Paris; their different opinions on the work of Vl. Solovev and his influence on the Russian thought, primarily on the development of the Russian religious renaissance; Karsavin's critical opinion on research abilities of Florovsky's sister -- Klaudia Vasilievna, a historian, the first woman private docent of University in Novorossiysk, to whom Karsavin provided assistance with regard to issues of medieval Italy during her overseas internship in 1909. The article also characterizes some other contradictions in the work of two thinkers, and draws a conclusion about the subjective, personal nature of Florovsky's attitude to the work of Karsavin.
Keywords: Lev Karsavin, Georges Florovsky, Klaudia Florovskaia, Anthony Florovsky, Russian religious renaissance, post-revolutionary emigration, Russian Prague.
Отношения между Львом Карсавиным (1882-1952), историком-медиевистом, философом и идеологом евразийства, и Георгием Флоровским (1893-1979), историком, богословом, экуменическим деятелем и философом, были сложными, даже враждебными, хотя они не знали друг друга достаточно хорошо. При этом ни в источниках, ни в доступных нам исследованиях мы не нашли отрицательных высказываний Карсавина по поводу трудов Флоровского. Он не рецензировал его работ и фактически мало интересовался его творчеством, -- возможно, потому, что Карсавин не участвовал в жизни той части русской эмиграции, которая оказалась в 1920-х гг. в Париже, не следил специально за публикациями ее представителей, не хотел их оценивать. Покинул он Францию в 1927 г., когда откликнулся на приглашение занять кафедру всеобщей истории в Каунасе. В то же время высказываний Флоровского о Карсавине и его творчестве довольно много. Они содержатся в его работах (например, в эссе «Русская философия в эмиграции» 1930 г., где отражено творчество более десяти персон -- представителей русского религиозного ренессанса, но критике подвергнута только система Карсавина), а также в эпистолярном наследии семьи Флоровских: в письмах к сестре Клавдии Васильевне (1883-1965) и брату Антонию Васильевичу (1884-1968).
Одной из причин отрицательного отношения Георгия Флоровского к Карсавину могло быть то, что они были соперниками по работе, оба старались получить место преподавателя патрологии в Свято-Сергиевском Богословском институте в Париже. В 1926 г. Карсавин -- до эмиграции выпускник и преподаватель Петербургского университета -- уже обладал степенью доктора наук, был известным историком, исследователем религиозных течений и духовной культуры Средневековья, автором работ, основанных на обширном материале исторических источников, имел опыт организационной деятельности. Вышедший из стен Новороссийского университета (Одесса) Флоровский в то время был малоизвестным сотрудником Карлова университета, защитившим магистерскую диссертацию на тему исторической философии Герцена (1923 г.). Но за Флоровским стоял С. Н. Булгаков -- декан Свято-Сергиевского Богословского института. И хотя за кандидатуру Карсавина высказался не менее уважаемый С. Л. Франк, место в институте получил Флоров- ский К слову сказать, возможно, что Флоровский чувствовал себя в определенной мере винова-тым перед Франком, которого все ценили. Спустя много лет, в 1954 г., он принял участие в подготов-ке сборника памяти Франка и написал статью для него. Сборник готовила к печати вдова Татьяна Франк, редактировал о. Василий Зеньковский (см.: Флоровский Г., прот. Религиозная метафизика С. Л. Франка // Сборник памяти Семена Людвиговича Франка / под ред. прот. В. Зеньковского. Мюн-хен, 1954. С. 145-156). В письме от 23 мая 1959 г. он пишет брату Антонию: «Кстати, дошел ли до вас изданный еще в 55 году (ошибка Флоровского, сборник вышел в 1954 г. -- Авт.) сборник в память С. Л. Франка, под ред. Зеньковского, в котором была и моя статья, довольно критическая. Почти все рецензенты, однако, нашли ее самой значительной во всем сборнике. Степун нашел, что она напи-сана “изящно”» (см.: Флоровский Г. В. Письмо А. В. Флоровскому от 23 мая 1959 // Slovanska knihovna. Praha. T-FLOR, Krab. XVIII. c. inv. 4-4. Письмо 155). Необходимо заметить, что после прочтения эта статья не оставляет впечатления критической. Флоровский весьма бегло обсуждает систему Франка, задает вопросы общего характера, но ни в чем Франка не упрекает! Несколько лет спустя, в письме к брату Антонию от 31 октября 1966 г., он вернулся к данной теме и пояснил, как понимает научную критику: «Должен выйти на днях английский перевод одной из последних книг Франка -- для аме-риканского издания я написал предисловие, использовал для него мою прежнюю статью в русском сборнике в память Франка. Издатель предисловием моим остался доволен. И статья, и предисло-вие написаны “критически”, но о философах так и подобает писать. Ибо “критика” есть не столько “суждение” -- в смысле “приговора”, сколько “рас-суждение”, начиная еще со времен Сократа, сына Софрониска» (Флоровский Г. В. Письмо А. В. Флоровскому от 31 октября 1966 // Slovanska knihovna. Praha. T-FLOR, Krab. XVIII. c. inv. 4-4. Письмо 310). Кажется, что до преклонных лет своих Г. В. Фло- ровский стеснялся того, что в молодые годы, не имея серьезного научного опыта, выиграл в споре с опытным историком и философом..
Еще одна причина неприязни могла проистекать из того, что Карсавин продолжал разрабатывать идею и философию всеединства Вл. Соловьева. Ведь с метафизикой всеединства связана была вся его биография и вообще жизнь, как он сам писал в 1922 г. в первой синтетической работе, посвященной этой проблематике: «Noctes Petropolitanae». В свою очередь, Флоровский критиковал Вл. Соловьева, более того, был убежден, что его влияние на русскую философию и богословие оказалось в прямом смысле слова губительным. По этому поводу он конфликтовал с С. Н. Булгаковым, который ценил Соловьева за его попытки создать православную концепцию Софии. Флоровский же, напротив, иронически именовал софиологию софианством, выступая против такой концепции, критикуя одновременно новое религиозное сознание См.: Климов А. Е. Г. В. Флоровский и С. Н. Булгаков. История взаимоотношений в свете спо-ров о софиологии // С. Н. Булгаков. Религиозно-философский путь. Международная научная конфе-ренция, посвященная 130-летию со дня рождения, 5-7 марта 2001 г. М., 2003. C. 86-90..
Но, может быть, существовала еще третья причина, сугубо личная? Может быть, Флоровский знал мнение Карсавина о научных способностях его сестры Клавдии Васильевны (Дуси) и это мнение ему не нравилось? Чтобы разъяснить возможную причину их неприязни, нам необходимо сделать некоторые пояснения относительно личных судеб семьи Флоровских.
Семья Василия Антоновича Флоровского (1858-1928) -- выпускника Московской духовной академии, кандидата богословия и протоиерея, служившего в Одессе, покинула Россию в 1920 г. (когда стало понятно, что большевистская власть крепнет) и переехала в Болгарию, где у них были знакомые Русская эмиграция началась не с изгнания из России советской властью тех, кто ей не со-чувствовал, прежде всего представителей интеллигенции, после окончания Гражданской войны, а гораздо раньше, сразу после октября 1917 г. Первые беженцы из России -- это большая группа солдат из Западной Украины, которые в 1919 г. были интернированы в Чехословакии, а потом по-степенно репатриированы. Другую группу составляли беженцы из Европейской части России (на-пример, Прибалтики), а потом еще беженцы из Сибири и Дальнего Востока. Третья группа появи-лась в 1921 г. после поражения белой армии на юге России. И только последними стали прибывать в Чехословакию интеллигенты, в том числе профессора университетов с семьями (см.: Сладек З., Белошевская Л., Цамуталиова И., Гашкова Д., Копецкая Л., Копрживова А., Луптакова М., Моравко- ва А., Тейхманова С., Ванечкова Г., Зилинский Б., Магид С. Документы к истории русской и украин-ской эмиграции в Чехословацкой республике (1918-1939). Прага, 1998. С. 19). В книге опубликованы документы, датированные начиная с 12 марта 1919 г. (Прага, Обращение ЧПО в газете “ЫагоДт ^у”, призывающее изучать Россию и поддерживать с ней дружеские контакты) по 13 апреля 1940 г. (Брно, Извещение официальных органов Протектората Чехии и Моравии И. Белорусс-Белошевско- му об отказе в предоставлении гражданства в связи с новым постановлением).. Они остановились в Софии, где Василий Антонович начал служить настоятелем русской церкви. Его супруга, Клавдия Георгиевна Попруженко (1863-1933), занималась домом и детьми. С ними оказались за границей их двое детей: Клавдия и Георгий. Младшей Клавдии пришлось оставить место приват-доцента (которое она занимала с 1919 г.) Новороссийского Императорского университета. Ее брат, тоже избравший научную карьеру, после окончания учебы начал готовить диссертацию по творчеству А. И. Герцена. В Одессе остались два их брата: самый старший, Василий Васильевич (1881-1924), врач, и младший, Антоний Васильевич, историк-славист и историограф, преподаватель и член сената Новороссийского университета Больше о семье Флоровских см.: Гальчева Т. Н., Голубович И. В. «Понемногу приспособляюсь к “независящим обстоятельствам”». П. М. Бицилли и семья Флоровских в первые годы эмиграции. София, 2015. С. 34-46; КиейзикЛ. Судьбы русской эмиграции в письмах Клавдии Флоровской (Дуси) к братьям -- Георгию и Антонию Флоровским // «Мне надо, чтобы моя жизнь имела какую-нибудь цель и смысл». Клавдия Флоровская: письма к братьям Георгию и Антонию Флоровским / под ред. Л. Киейзик, Н. Орловой. Зелёна-Гура, 2019. С. 11-20..
Два года спустя, в 1922 г., Антоний тоже попал в Болгарию, потеряв место в Одессе, но, не найдя работы в Софии, сразу переехал в Прагу Как раз по этому поводу Клавдия Васильевна писала Георгию Флоровскому в письме от 30 сентября 1922 г.: «Мы написали ему, чтобы они приезжали сюда, так как мы думаем, что опас-ности ни для нас, ни для них здесь в ближайшем будущем ожидать нельзя, а за дальнейшее вообще никогда ручаться нельзя. Они, вероятно, на днях приедут, хотя Валя пишет в последнем письме, что они ждут денег из Одессы. Молотковы должны продать их вещи и выслать им деньги в Констан-тинополь или сюда. <...> Где они их будут дожидаться, не знаю. Они вывезли из Одессы папину шубу и мои рубахи, о которых мама очень грустила. Об остальных вещах расскажут по приезду, вероятно, пропали. Они очень жаждут устроиться где-нибудь в Европе». И далее, в том же письме: «Если бы можно было им устроиться в Праге, было бы в самом деле очень хорошо. Здесь нечего и думать, особенно в настоящий момент» (см.: «Мне надо, чтобы моя жизнь имела какую-нибудь цель и смысл». Клавдия Флоровская: письма к братьям Георгию и Антонию Флоровским / под ред. Л. Киейзик, Н. Орловой. Зелёна-Гура, 2019. С. 77)., где с 1921 г. Жил Георгий. Они надеялись получить хорошие места с помощью как раз в то время объявленной «Русской акции» Целью «Русской акции» было предоставление беженцам возможности работы и образова-ния, а также включения русских крестьян в систему чехословацкого сельского хозяйства. Очень быстро информация об этой акции распространилась среди русских беженцев в других странах и число эмигрантов в Чехословакии начало расти. В 1922 г. они составляли 6 тыс. чел., в 1925 г. -- уже около 25 тыс. См.: Бабка Л., Золотарев И. Русская акция помощи в Чехословакии. История, значение, наследие. Прага, 2012; Т. Г. Масарик и «Русская акция» Чехословацкого правительства. По материалам международной научной конференции. М., 2005. президента Т. Г. Масарика, касавшейся прежде всего научной и творческой интеллигенции. Масарик лично заботился о приезде в Чехословакию научных сотрудников и культурных деятелей из России. Акция была уникальной по своим масштабам. Между Клавдией Васильевной, оставшейся в Софии, и братьями началась переписка, которая длилась до времени ее кончины в 1965 г. Несколько сотен этих писем находятся в пражском архиве Славянской библиотеки.
Одновременно в Чехословакии возникали общественные организации, которые заботились об эмигрантах. Главную роль играл Земгор Земгор -- Главный по снабжению армии комитет Всероссийских земского и городского со-юзов (1915-1918), организация, созданная в Российской империи на базе земств и городских дум. В эмиграции Земгор стал посредником в распределении помощи русским беженцам., заботившийся об образовании и трудоустройстве эмигрантов. Появились и другие организации, их панорама, действительно, разнообразна. Среди них были научные учреждения и общества: Русская академическая группа, Русский заграничный исторический архив, Русское историческое общество, Философское общество в Праге (действовавшее в 1924-1928 гг. как отделение Общества русской философии в Берлине, возникшего в 1922 г.) В правление общества в 1925 г. входили Н. О. Лосский, С. И. Гессен, Д. И. Чижевский, в 1926 г. -- Г. В. Флоровский, И. И. Лапшин, Д. И. Чижевский, в 1927 г. -- С. И. Гессен, И. И. Лапшин, Д. И. Чижевский. Его задачей было научное общение ученых разных специальностей, работающих над философскими вопросами. Общество стремилось к популяризации философских знаний, де-ятельность его была направлена на организацию философских докладов и публичных лекций; со-брания Общества в большинстве были открытые.; учебные заведения: Русский юридический факультет (1922-1933 гг.) В состав факультета входили профессора (например, протоиерей С. Н. Булгаков, Г. В. Вер-надский, А. А. Вилков, П. И. Георгиевский, Д. Д. Гримм, С. К. Гогель, С. В. Завадский, А. А. Кизеветер, П. Б. Струве, П. И. Новгородцев), доценты и приват-доценты (среди них П. Н. Савицкий и Г. В. Фло- ровский)., Русский педагогический институт им. Яна Амоса Коменского (1923-1926 гг.), Русский институт сельскохозяйственной кооперации в Праге (1924-1929 гг.), Русский народный университет в Праге (РНУ 1923-1934 гг.), который в 1934 г. был переименован в Русский свободный университет (РСУ, 1934-1946 гг.); культурные организации и кружки; студенческие организации (Русское студенческое религиозное движение); издающие организации (издательство «Пламя» и «Славянское издательство», журналы «Русская школа за рубежом» и «Воля России»); экономические организации (Профессорский дом, Русский студенческий кооператив); и др. Подробнее см.: Русские в Праге 1918-1928 / под ред. С. П. Постникова. Прага, 1928. Каждый желающий мог найти место для своей реализации.
Как сообщает известный деятель русской эмиграции Николай Зернов (18981980), одной из особенностей первой русской эмиграции было повсеместное возникновение православных приходов Зернов Н. Русские писатели эмиграции: биографические сведения и библиография их книг по богословию, религиозной философии, церковной истории и православной культуре 1921-1971. Boston, 1973. С. IX-X.. Строилась русская церковная жизнь за рубежом. Она еще обогатилась, когда советские власти выслали за границу в 19221923 гг. видных религиозных мыслителей: Н. А. Бердяева, С. Л. Франка, Н. О. Лос- ского, Б. Вышеславцева, С. Н. Булгакова и пр. Они не только стояли на высоте европейской науки, как пишет Зернов, но и «сознавали необходимость противопоставить марксизму продуманное христианское мировоззрение» Там же. С. Х.. Русские философы начали делиться с западным миром своим духовным опытом и одновременно вовлекать в круг своих интересов молодых соотечественников. Георгий и Антоний Флоровские оказались в их ряду.
Русская Прага, куда попали в начале 1920-х гг. братья Флоровские, имела свою специфику. Часть эмигрантов погрузилась в чисто политическую деятельность, среди них были и серьезные ученые. «К числу таких деятелей принадлежал П. Б. Струве, который приложил немало усилий, чтобы поначалу собрать в Праге крупных русских ученых, но сам в 1925 году покинул ее навсегда», -- пишет И. Савицкий Савицкий И. Специфика Праги как духовного центра эмиграции // Духовные течения рус-ской и украинской эмиграции в Чехословацкой Республике (1919-1939) (Менее известные аспекты темы). Прага, 1999. С. 86.. Другую группу составляли люди, не желавшие поступиться карьерой в международном сообществе ученых. Они тоже разделились на две группы. В первую входили те, которые стремились оторваться от эмиграции и русских тем. Их было немного, например социолог и правовед Г. Д. Гурвич (1894-1965). Вторая группа «опиралась на свой “русский” опыт и стремилась одновременно вовлечь в работу других русских эмигрантов» Там же. С. 87.. Наиболее видный из них - социолог и культуролог П. А. Сорокин (1889-1968). Другой тип этой группы представлял Георгий Флоровский, который, покидая Россию в 1920 г. (ему было 27 лет), был убежден, что уже никогда туда не вернется и сознательно стремился построить свою жизнь за границей. В это время его имя было еще неизвестно и место приват-доцента Русского юридического факультета в Праге, которое он получил в 1922 г., рассматривалось как трамплин для дальнейшего движения вперед Там же. С. 88.. Скоро Прага стала ему тесна и при поддержке С. Н. Булгакова Георгий перебрался в Париж, в Свято-Сер- гиевский Богословский институт, а потом в Англию и США. Он никогда не думал о том, чтобы вернуться в Россию, и эмиграция стала его осознанным выбором.