Полощет ветер мокрый хлестко По грязным лужам у плетня.
И неприветливо, и жестко
Встречает родина меня [Дружинин 1924: 37].
Смена настроения, оптимистическое звучание характеризует третью часть - "Новый урожай", направляющую дальнейшее сюжетное развитие книги по природному, единственному для крестьянина циклу времен года. "Опять, опять зеленым звоном / Звенит кормилица-земля..." [Дружинин 1924: 47]: после зимы и мрака пришла весна, начался новый год, ожидается новый урожай. В эту часть входят стихотворения "Апрель", "Весенница". По контрасту с предыдущей частью она звучит светлее, содержит мотивы движения природного цикла, а завершается двумя стихотворениями, явно расположенными по календарному принципу: после "Весенницы" следуют "Урожайный обмолот" и стихотворение "Родное" ("Осенний день бредет без цели."). Таким образом, раскрывается значение этой части в общем замысле книги - это возвращение к исконным, вечным занятиям после вынужденного забвения военных лет. После упадка и смерти - новый сев (аллюзии на евангельскую притчу), "новый урожай", возобновление мирной работы.
Четвертая часть "Любовь-жизнь" представляет собой своеобразный гимн жизни, разнообразной, многоликой. Стихотворение "Жизнепеснь" содержит программу всеприемлемости, оно - об открытой всему душе поэта:
Я все душой приемлю тонко,
Все прославляя, все ценя - И рев зверей, и крик ребенка,
И дрязги будничного дня [Дружинин 1924: 63].
Сквозной метафорой книги является путь не только в своем традиционном значении - путь жизни, но и - творческий путь поэта. Сюжет развивается от "Жизне-песни" через стихи "Слепец", "Гробовщик" и "Бродяжья воля" к монологу поэта о том, что он вновь и вновь готов слушать тишину русских дорог. Эта часть и вся книга завершаются стихами о романтическом бегстве в светлое будущее. Литературной традиции не соответствует лишь то, что это - бегство на современном поезде, уносящем поэта и его поколение, вероятно, единомышленников. Этот "оранжевый", "эмалевый" экспресс умчит их "в край лазурный / Пить лазурное вино". Цитатные эпитеты перекликаются с художественной колористикой И. Северянина.
Хотя романтический пафос у П. Дружинина - в признании несовершенства настоящего: экспресс отправляется от "черного вокзала" сегодняшних будней со зло мигающим зеленым глазом фонаря. Это образ "края лазурного" отличается от ожидаемых атрибутов "Ино- нии" С. Есенина или же более научно продуманного мира крестьянской утопии А. Чаянова: П. Дружинин апеллирует к романтической традиции, актуализирует нетипичную для новокрестьянской поэзии поэтику И. Северянина.
Таким образом, книга П. Дружинина "Соломенный шум" содержит не только "крестьянские", подражательные стихи. В ней присутствует собственный метасюжет, характеризующий сложные отношения поэта с настоящим на фоне идиллического прошлого и кровавых 1920-х гг. и не менее идиллического будущего, представления о котором сформированы в соответствии с литературной романтической традицией, но ясного сценария будущего нет (что было характерно для послереволюционного творчества многих новокрестьянских поэтов). На наш взгляд, эта книга - свидетельство типичных для первой половины 1920-х гг. поисков собственного пути, в диалоге с существующей традицией, но и в попытках выйти за ее пределы.
Н. Зарудин, как и многие перевальцы, начинал как поэт. Его вторая книга стихов "Полем-юностью" издана в 1928 г. Она включает структурные элементы, способствующие восприятию книги как единого целого: озаглавленные части - "Мой цветок", "Яблоки", "Избранные чувства", "В чистом поле", "Московитяне", эпиграф к первой части, предпосланное всей книге инициальное стихотворение.
Это открывающее книгу стихотворение демонстративно "природно", не революционно и не злободневно. В 1928 г. А. Воронский уже отставлен от "Красной нови", разгромлены формалисты, литература превращается во фронт, а Н. Зарудин, как и другие перевальцы (В. Наседкин, например), пишет о неизменной во все времена природе.
"Снова подснежники." - это поэтический манифест, ключ ко всей книге: в ней подчеркнута связь прошлой жизни и сегодняшнего дня. В стихотворении нет никаких примет современности. Более того, основа лирической ситуации - перенос прошлого в настоящее: "Вальдшнепа графа Алексея Толстого / Принес я с роскошной первой зари" [Зарудин 1928: 5]. Приметы настоящего - это та же природа, та же охота, та же весна, тот же лес, словно и не происходило ничего. Знаки времени присутствуют в каждой строфе: "На обвисшей сумке огромной. сейчас!..", "Нынче мы стали." И далее поэт приходит к оксюморонному сочетанию "старая новь" и - к резюме заключительных двух строф: Родная, смелая! Только запета Новая песнь. Чтоб не было лжи,
К старинной птице чужого поэта Милую свежесть щек приложи.
Чтоб познать ее по-иному,
Чтоб - и нам, на зов темноты,
На листьях сухих, как графу Толстому,
Чувством жизни - синели цветы! [Зарудин 1928: 6].
Реминисцентный фон стихотворения "Снова подснежник.", его мотивы и образы получат в книге развитие, возникая в самых разных вариациях. Образ цветка будет подхвачен уже в первой части "Мой цветок", предпоследняя часть "В чистом поле" представляет собой цикл "охотничьих" стихотворений (в том числе "Тяга вальдшнепов", "Вальдшнепы"), а апелляция к А.К. Толстому станет лишь первой в ряду многочисленных упоминаний поэтов, предшественников и современников. Синий цветок из этого стихотворения многократно отразится в других стихах: синие звезды, сабли синие, "синь из глаз", "Встает опять прозрачный сад / С его сороками и синью"; "Сочится синева на лица"; "Истаивает сад пустой, / Обветренный - и синий, синий...", "Ресницы синеют". Синий цветок стал как бы средоточием природных примет - звезд, сада, неба. И он противостоит мраку, черноте страшного мира. Возможно, что для Н. Зарудина, с детства владевшего немецким языком, был актуален и голубой цветок Новалиса как символ романтического идеала.
Такая повторяемость, лежащая в основе композиции книги и соединенная с литературностью, служит основной идее: переплетение времен, прошлого и настоящего. Отсюда и частотность мотивов воспоминания и забвения. Их ясно выражает эпиграф из В. Брюсова, значимого для многих перевальцев поэта Высший литературно-художественный институт, созданный и возглавляемый В.Я. Брюсовым, окончили многие перевальцы.: "Все чем жили мы, чего мы ждали / Чтоб и нас вселенной было жаль". Стихотворение "Книга", из которого взят эпиграф, придающий многоплановость стихотворению Н. Зарудина, обращено к своим поэтическим предшественникам. Через В. Брюсова, бывшего наставником многих начинающих поэтов, Н. Зарудин апеллирует ко всей поэтической традиции, ища в ней поэтическое вдохновение, указывает на широкий контекст своей книги, очередной в ряду многих.
В стихах первой части поэт вспоминает о боевой молодости, типичная для большинства писателей и поэтов поколения ровесников революции лирическая история начинается с образа подснежника ("Мой цветок"). Этот образ имеет, несомненно, литературное происхождение: это сон-трава А.К. Толстого, присутствующая лишь как реминисценция. Даже сопровождающее его наречие времени "вновь", которому в инициальном стихотворении Н. Зарудин придал свой особый смысл, пришло из строк поэта XIX в.:
С какою радостию чистой Я вновь встречал в бору сыром Кувшинчик синий и пушистый С его мохнатым стебельком.
("Во дни минувшие бывало.").
В "Моем цветке" подснежник "синий лирик", "весь лиловый и старинный", "мохнатый цветок". Стихотворение строится на контрастном образе цветка в "страшном мире", синего света и алой крови. И то, и другое в равной степени связано с воспоминаниями, символизирующими молодость:
Это - кровью алой смыта,
Это - синий свет тая,
Из-под конского копыта
Светит молодость моя [Зарудин 1928: 10].
Этот мир военной степи, крови, битв ушел в прошлое и удостоен элегической грусти ("Годы милые, степные, / Я слагаю песню вам."). Романтика гражданской войны передана еще более лирично и человечно, чем в знаменитой "Гренаде" М. Светлова (1926), где чувство печали сосредоточилось в сентиментальной метафоре слезы на бархате:
Лишь по небу тихо Сползла погодя На бархат заката
Слезинка дождя [Светлов 1929: 38].
Если М. Светлова упрекали в "недостаточной" классовости [Селивановский 1936: 385-392], то у Н. Зарудина нет и намека на идеологическую, историческую основу событий. Природа здесь не сопутствующий элемент, как у М. Светлова, а главный, в основе восприятия природные метафоры - порох "пахнул грушею сухой", "Вот - полынью потаенно / Смотрят кости из могил" и т.д. У Н. Зарудина нет конкретики, поскольку сам "страшный мир" заимствован у А. Блока, общий романтический фон традиционно литературный ("степь сырая", "тихие воды", "слагать песню", "былое веет сонно"), а литературное происхождение центрального образа почти прямо выражено в строках:
Сладко порохом бездымным Потянуло. Он из строк Весь лиловый и старинный Поднял блеклый огонек [Зарудин 1928: 10] (курсив наш. - У. В., А. О.).
Кроме цитат, реминисценций, которых в книге множество, есть строки, в которых поэт прямо провозглашает литературоцентричность своего мировидения:
Если спросишь перед смертью:
- Что же в мире было лучшим?
Все же я скажу: - Улыбка,
Что земле оставил Тютчев [Зарудин 1928: 24] Это стихотворение также сопоставимо с "Гренадой" М. Светлова, поскольку чрезвычайно схожи сами ситуации: боец поет песню и гибнет. Основной пафос стихотворения Н. Зарудина - печаль забвения..
Дождик подмосковный С тютчевских небес.
("Зеленый дождик", написано в Мураново).
Литературный фон книги связан с именами А. Пушкина, А.К. Толстого, Ф. Тютчева, А. Фета, А. Блока, В. Брюсова, С. Есенина - они присутствуют более или менее явно в цитатах, эпиграфах и подражаниях. Отголоски их поэзии, возникающие у Н. Зарудина, нельзя называть эпигонством, поскольку они поставлены в осознанно цитатный контекст и обусловлены идеей книги:
Все как сон. Совсем! Совсем забыто!
Только в круг пламенного дня,
Страшным воплем жизни пережитой,
Шум забвенья мучает меня [Зарудин 1928: 16].
"Шум забвенья" и "все как сон" - многократно повторенные мотивы, создающие действительно мучительное ощущение поиска реальности. В чем она? Возможна ли? Слова из новой, непоэтической реальности проникают в стихи с трудом, ощущаются как чужеродные ("Все было - как сон: карабины, / Погоны и лица солдат" [Зарудин 1928: 28] или "Миг - и в кровавой заботе / Саблям мерещится рай. / Мертвый комбриг на отлете / Сам проскакал за Дунай" [Зарудин 1928: 46]).
В книге есть небольшой цикл "Русских вариаций", в стихах которого новые реалии поэт вкладывает в фольклорную песенную форму:
Глянет месяц: с буржуазами Им рубиться, биться ночи.
Полевых встречать полковников Сабли синие - охочие. <...>
Ты же, свет-комиссар,
Сладко спать тебе, дремать -
Принакрыли в чистом поле
Снеги белую кровать [Зарудин 1928: 20, 21].
Поэтика цикла схожа с поэтикой "Двенадцати" Блока, в основе своей представляющей попытку гармонизировать непоэтическое содержание.
Слова "Полем-юностью", давшие название книге,- из стихотворения этого цикла "Песня охотничья". В нем пересекаются мотивы охоты и войны. "Полеюность" - это и поле боя, и русское поле, с его природной красотой, и поле, на котором охотники травят зайца.
Поэт пишет о своем поколении как об ушедшем. И потомки, которые, как можно надеяться, вспомнят о нем, будут вспоминать не героические подвиги, а ветер, счастье, утро:
Вот и нас давно уж нет на свете.
Без следа исчезли мы с земли.
Все же кто-то вспомнит этот ветер
И вздохнет при кротком звездном свете
Тем же счастьем, что мы пронесли [Зарудин 1928: 14].
Это стихотворение перекликается с общим тоном и сюжетом книги П. Дружинина, а также со стихотворением Э. Багрицкого, написанным в том же 1926 г. "От черного хлеба и верной жены.", в котором, пусть и в совсем иной тональности, звучит сожаление о том, что все они - поколение революции - не могут найти свое место в жизни. Поэт перечисляет возможные социальные роли:
Нам нож - не по кисти Перо - не по нраву Кирка - не по чести И слава не в славу:
Мы - ржавые листья На ржавых дубах.
Чуть ветер, чуть север - И мы облетаем [Багрицкий 1927: 143].
Завершают книгу Н. Зарудина два стихотворения, объединенные общим заглавием "Московитяне". В них наиболее мощно реализовано смешение времен и эпох. Знаки современности отсутствуют полностью, и все, что позволяет прочитывать второй временной план, лишь навеяно напоминанием о революционной поэме А. Блока, о "Русских вариациях" самого Н. Зарудина. Первое стихотворение "Воронья Москва" (1927) подчеркнуто несовременно и начинается строкой: "Старина глухая: даль, пеньки." [Зарудин 1928: 115]. В нагромождении темной, почти символистской образности угадывается сюжет об убитом боярине. Кнуты, возы, слобода, терем - все, что можно считать конкретными приметами времени в стихотворении окружено плотным кольцом мрачных и темных и по колориту, и по смыслу образов:
Снег летит, летит. Храпит Москва.
Снег летит, летит. Чернеется едва
На снегу, помоях, на золе
Терем бревнами широкими во мгле.
Волкодавы ходят на цепях.
Ночь глуха. Смрад в тереме. В тиши Тяжело боярину впотьмах:
Разъедают плешь малиновую вши
[Зарудин 1928: 115-116].
Ни одного светлого слова, ни одной оптимистической ноты, и после убийства боярина ничего не меняется:
Снег летит, летит. Храпит Москва. <.>
Снег летит. Да глохнет вой и лай,
Мертвый крик тревожных, голых стай
[Зарудин 1928: 118].
Эта образность предвосхищает О. Мандельштама 1930-х гг.: "век-волкодав", "хлипкая грязца", "кровавые кости в колесе" - но стихотворение О. Мандельштама о нем и его времени, тогда как подобный смысл стихотворения Н. Зарудина только подразумевается. И прочтению его, подчеркнем, способствует контекст всей книги стихов. У О. Мандельштама образу агрессивного и враждебного мира есть противовес: "голубые песцы", "не волк я по крови своей", у Н. Зарудина же мрак беспросветен. Лишь последнее четверостишие заключительного стихотворения "Крестный ход" звучит оптимистически: