Виснет в небе зарево.
Ночь и тишина,
В ветре будто слышится Ранняя весна [Зарудин 1928: 123].
На фоне откровенно жутких деталей, кровавых событий такой финал кажется издевательским. Он предваряет четверостишие, в котором подведены итоги:
Голова проломлена,
Глаз стеклянный пуст,
Пляшет на пожарище
Страшный треск и хруст [Зарудин 1928: 122].
Что может означать здесь "ранняя весна"? Не надежду и не свет, потому что нет уверенности в последних словах: "будто слышится", - весна не настоящая, какой-то смутный призрак.
В книгу "Полем-юностью", переизданную в 1970 г., эти заключительные стихи не вошли. Ее завершил созданный в 1928-1929 гг. цикл "Лирические вариации" с эпиграфом "Из песни минувших войн": "Вечер поздно я стояла у ворот: / Артиллерия по улице идет" [Зарудин 1970: 115]. В таком виде, с буденновцем на обложке и соответствующими иллюстрациями А. Цветкова, книга становилась в ряд поэзии Гражданской войны. То, что в первом издании было намеком, начальным импульсом, в позднейшем издании стало важнейшим мотивным планом.
Вся книга Н. Зарудина представляет собой сложно составленное целое, в котором повторение образов и мотивов, исходящих из инициального стихотворения, помогает прочесть скрытые смыслы, дополнить и восстановить их с помощью реминисценций, обогащающих идейный план, и перекличек между разными частями. Общий пафос книги глубоко пессимистичен: после смерти ждет лишь забвение, действительность враждебна, и любовь, и счастье - все пройдет. Вечность природы здесь не выступает основанием для оптимизма или гармонии, как у А. Пушкина ("Брожу ли я вдоль улиц шумных..."), М. Лермонтова ("Выхожу один я на дорогу."). У Н. Зарудина вечная красота природы - повод осознать несовершенство текущего времени и дисгармоничность окружающего мира.
Полностью противоположно отношение к природе поэта Д. Семеновского, в стихах которого свет и радость мира, мотивы, подобные фетовскому любованию красотой. Заглавия книг выражают настрой его поэзии: "Благовещение", "Под голубым покровом" (обе 1922), "Мир - хорош" (1927), "Земля в цвету" (1930), "Сад" (1936), "Радуга" (1948), "Огни мира" (1952) и др.
Д. Семеновский был знаком с А. Воронским еще до "Перевала", в 1918-1920-х гг., когда А. Воронский был редактором иваново-вознесенской газеты "Рабочий край", вокруг которой сложился круг молодых поэтов - "Ивановский Парнас" [Агеев 1989: 37-42; Динерштейн 2001: 46-47]. В статье "Песни северного рабочего края" критик писал, что 25 поэтов - "это само по себе чрезвычайно важно", это "большой поэтический выводок, вскормленный полями, рабочей столицей и гулом фабрик" [Воронский 1921: 216]. При этом Д. Семеновского критик называет "самым значительным и даровитым из поэтов этой группы" [Воронский 1921: 218]. В его стихах отмечена "почти чувственная влюбленность в северную деревню", "молитвенное преклонение", чем объяснимы "церковные сравнения" ("кадят луговые цветы", "икона небес и полей") [Воронский 1921: 218]. Критик отметил, что даже в стихах о революции Д. Семеновского "города нет" и "будущее торжество социализма представляется поэту как возвращение, как близость к природе" [Воронский 1921: 218].
Д. Семеновский, в отличие от многих других "перевальцев", имел достаточно благополучную судьбу, во многом благодаря покровительству А. Воронского и М. Горького, отмечавших и выделявших его лирический дар. Чувство восторга, упоение жизнью формировали его стиль в начале 1920-х гг., и религиозная образность в сочетании с одическим пафосом оказались вполне совместимы с новой идеологией.
В поэзии Д. Семеновского начального периода очень сильно увлечение А. Блоком, С. Есениным, от которых он воспринял образы русской природы, способ передачи фольклорного колорита, но без их трагической и философской глубины, придающей природным метафорам, даже самым расхожим, неповторимость. Интересен отзыв самого А. Блока о поэзии Д. Семеновского, написанный в 1919 г. (опубликован в качестве предисловия к книге "Мир - хорош" в 1927 г.). А. Блок знакомился с рукописными тетрадями поэта, присланными для оценки и составления книги М. Горькому.
Интересно, что рецензент, уделявший большое внимание структуре собственных поэтических циклов и книг Л.К. Долгополов писал: "Блок воспринимает поэтический сборник как живое существо, живущее своей особой жизнью. По-, высказал свои соображения по поводу композиции книги Д. Семеновского. Цикл революционных стихов "Заревые знамена" подвергся наибольшей критике, тогда как в стихах следующего цикла "Иконостас" он видит "подлинного поэта" [Блок 1962: 343]. Находя оправдание длине стихов "Иконостаса" (они "длинны, как разглядывание иконостаса во время длинных церковных служб или как знойный и пестрый день деревенской ярмарки, к описанию которой не раз возвращается автор" [Блок 1962: 343]), А. Блок пишет: "Этими длинными стихами о русских святых - как они на иконостасе и как они двинулись в крестном ходу - я бы и открыл книгу стихов Семеновского, а все остальное отодвинул бы на второй план, притом - с большим выбором. Вышла бы небольшая, но очень своеобычная книга" [Блок 1962: 343]. По сути, здесь А. Блок предлагает не только новую композицию, но дарит поэту идею, которая могла бы оправдать и длинноты его стихов, и создала книгу стихов как художественное единство. Вместо дежурной идеологии на первом плане оказались бы лучшие стихи Д. Семеновского, а их расположение позволило бы реализовать идею пути - один из любимых мотивов поэзии самого А. Блока.
В книге стихов Д. Семеновского "Под голубым покровом", изданной в 1922 г. в Иваново-Вознесенске, общественная тематика полностью отсутствует. Время, исторические события, произошедшие в стране с 1913 по 1921 гг. (стихи этих лет вошли в книгу), никак не заметны в ней. Композиция книги подчиняется совершенно иной логике, и большую значимость здесь приобретает не социальный, а философский аспект: книга открывается пантеистическими стихами, в первом в роли Абсолюта выступает нечто Голубое, во втором - Солнце. Лексика и стиль стихов первой части высоки и торжественны ("эфир", "душа вселенной", "частицею нетленной", "кристалл", "космические всенощные бденья", "благовествует медь", "воскрылия", "виссон" и др.), эти стихи безлюдны и бестелесны, человек в них представлен как незначительная часть огромного и прекрасного мира: "Мы - только ипостаси Голубого.", "Я солнцем, я с солнцем, я в солнце живу." [Семеновский 1922: 7, 9]. В стихотворении, озаглавленном "Я", это выражено в первой строфе:
Я, рожденный на прелестной
Обольстительной земле, - Только след звезды небесной,
Закатившейся во мгле [Семеновский 1922: 11].
Без тени конкретики в нем говорится о "дороге трудной", "грусти чудной", "светлой грусти" и воспоминании о краях иных, находящихся "за пределом бытия". Как отголоски поэзии Ф. Тютчева, А. Фета, С. Надсона, а не личных переживаний поэта, звучат мотивы несовершенства человека перед лицом вечно прекрасной природы:
А человек? Ведь он прекрасней лилий! этому Блок и придавал такое значение составу своих сборников, конкретному содержанию разделов (или циклов), их внутренней связанности, благодаря которой раскрывалось бы прочное внутреннее лирическое единство книги" [Долгополов 1980: 63]. Книготворче- ству А. Блока посвящен ряд исследований 2000-х гг.: О.А. Долговой "Жанрообразующие особенности книги стихов А.А. Блока "Седое утро"" (Воронеж, 2002), А.Г. Кулик "Лирическая циклизация как особый тип текстопостроения: на материале третьего тома "Лирической трилогии" А. Блока" (Тверь, 2008) и др.
Тогда о чем весь век хлопочет он?
Вся жизнь его - сплошная цепь насилий,
Забот, сует. И речь его, как стон
[Семеновский 1922: 15].
Даже когда стихотворение снабжено дополнительным указанием на место и время написания, как единственное в таком роде стихотворение "Рассвет", в заголовочно-финальном комплексе которого значится: "1918, Пасха, с. Юрьевское", - в самом тексте нет мотивов, которые можно было бы связать с праздником Воскресения, но есть общелитературные сожаления о скоротечности жизни и любви, поэтизмы "ланиты зари", "алый свет", слова из лексикона крестьянских поэтов ("ометы", "овины", "шеломы").
Присутствие людей и времени возникает во второй части книги, озаглавленной "Золотая весть". То, что может быть прочитано как прославление нового времени, дано в окружении прежних абстрактных, "космических" образов:
Мы призваны небо свесть На наши земные долы...
Достанем до самых небес И солнце в ладони примем
[Семеновский 1922: 21].
"Сладкое слово брат" в этой оде не имеет ни социальных, ни исторических черт, оно становится общим обозначением единомышленников, объединенных общей миссией. Конкретный адресат обозначен в стихотворении "Любовью", посвященном А. Воронскому. В самом же тексте поэт вновь обращается к абстрактным "братьям": "Смерть сильна, но жизнь сильнее, братья." [Семеновский 1922: 23]. Стихотворение призывает к любви вместо вражды и ярости. Можно предположить, что в такой форме Д. Семеновский отозвался об известной резкости Воронского-критика, который бескомпромиссно оценивал современную литературу.
Книга "Под голубым покровом" композиционно выстроена по принципу от абстрактного к конкретному, от высокого - к земному. Третья часть "Заставки" включает всего 4 стихотворения: повествовательное, представляющее собой зарисовку "Петушиный бой" и стилизованные под фольклор "Фавн", "Карусель", "Гармоника". Заключительное стихотворение в книге довольно легкомысленного содержания, оно связано с мотивами предыдущих частей только своим жизнеутверждающим пафосом. В заключительные "Заставки" вошли простые стихи о простых радостях, что выглядит полной противоположностью космическим масштабам первой части, но в то же время добавляет всей книге человечности. Критики-перевальцы видели в этом и задачу современной поэзии, которой "с высоких тонов пафоса нужно спуститься на тон обыкновенного разговора" [Пакентрейгер 1925: 255].
Книги П. Дружинина, Н. Зарудина, Д. Семеновского - лишь небольшой фрагмент в общей истории масштабных изменений, происходивших в русской поэзии в 1920-х гг. Эти изменения, как справедливо отмечает К. Кларк, были связаны, в том числе, и со сменой моделей культуры, с отказом от интернациональной идеи мировой революции и началом формирова- Каждая заслуживает исследования в аспекте индивидуального творческого становления поэта, так как в каждом случае мы выявляли особые взаимоотношения поэта со временем, с литературной традицией. П. Дружинин и Н. Зарудин, участники Гражданской войны, по-разному отразили эти события. У новокрестьянского поэта П. Дружинина мрак и безысходность военных стихов сказывается даже в мотивах воспоминаний о родине, которая перестает восприниматься идиллически и входит в общую картину темного и жестокого времени. Н. Зарудин, поэт, склонный к пессимистическому мировоззрению, напротив, пытается осмыслить события Гражданской войны в светлых, романтических тонах, но мотивы забвения, ненужности оказываются сильнее, а в пространстве книги стихов являются определяющими. Оптимизм Д. Семеновского стоит, казалось бы, особняком, но большая абстрактность, вневременность и безлюдность его поэзии, основанной на общелитературной образности, выявляют ее главную особенность - религиозность. А. Блок, проницательно отметив "Иконостас" как лучший цикл Д. Семеновского, заметил его искренность, которая возникла из прочного, ненадуманного соединения мотивов и образов. Подвергшись критике за обилие церковнославянских образов, сравнений, Д. Семеновский, вероятно, искал для себя компромиссный способ выразить религиозный восторг другими словами, более подходящими к революционной эпохе.
В лирике перевальцев был заметен "поворот от декларативной поэзии первых лет революции к более органическому, более эмоциональному творчеству" [Дынник 1926: 245, 246]. Книги стихов перевальцев лирические, т. е. в большой форме они не отражали масштабных перемен социалистического строительства, как того требовала от поэтов критика. Лирика осталась для этих поэтов основным средством выражения действительности 1920-х гг., но нам важна именно эта перевальская лирическая субъективность, как голос личности, а не класса.
Книг стихов у поэтов "Перевала", в отношении которых можно было бы говорить как о фактах книготворчества, не так много. В то же время нельзя не отметить важность для перевальцев именно такого жанрового обозначения. Среди наиболее интересных и значимых книги М. Голодного "Новые стихи" (1928) и М. Светлова "Книга стихов" (1929). Это заглавие М. Светлов использовал, собрав в одной книге лирику перевальского периода 1923-1927 гг., поэмы и переводы. Поэт считал эту книгу рубежной, завершающей определенный этап и открывающей новую страницу его творчества. В предисловии он прямо указывает на это: "У каждого человека есть мечта: с такого-то числа я начинаю новую жизнь. У поэта - своя мечта: собрать все свои стихи, издать их отдельной книгой и затем. начать писать по-новому. Чаще всего это не удается, но я все же хочу попробовать" [Светлов 1929: 5]. Эта книга была важной частью происходившей смены моделей культуры, отказа от романтики "боев и походов" (Э. Багрицкий) и поэтизации буден.
Подчеркнем, что изучение революционной поэзии в ее групповых программных проявлениях ("Молодая гвардия", МАПП, "Кузница", Литературный цех конструктивистов и в том числе "Перевал") до последнего времени велось в основном фрагментарно Исключение составляет поэзия Пролеткульта. См.: Дря- гин К.В. Патетическая лирика пролетарских поэтов эпохи военного коммунизма. Вятка: Вятск. пед. ин-т им. В.И. Ленина, 1933. 149 с.; Левченко М.А. Индустриальная свирель: поэзия Пролеткульта 19171921 гг. СПб.: Свое издательство, 2010. 150 с. О жанре альманаха см.: Балашова Ю.Б. Эволюция и поэтика литературного альманаха как издания переходного типа. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2011. 362 с.. Для определения "программных" черт в большей степени важны жанры коллективного творчества: альманахи, коллективные сборники, антологии и др. В них выстраивается сверхтекст, обладающий собственной семантикой, не сводимой к сумме входящих в них текстов (аналогично приращению смысла в других видах циклизации [Дарвин 2004: 129]). Как и книга стихов, коллективные издания имеют метасюжет, семантизированную композицию, формирующую представление о творческом пути группы и развития ее коллективного творческого сознания. Такой целостный контекст представляют собой сборники группы "Перевал", изданные в 1924-1932 гг. (два последних по времени издания, - сборники 7 и 8, 1930 и 1932 гг. соответственно, назывались "Ровесники"), а также антология 1930 г. "Перевальцы". Эта "общая "перевальская" книга" была вызвана необходимостью выступить "перед читателем плечом к плечу и дать ему хотя бы некоторое представление о своем творческом коллективном лице (курсив наш. - У. В., А. О.)" [Перевальцы 1930: 9].