Материал: Коллектив авторов - История всемирной литературы Т.4 - 1987

культур и новых отраслей производства. Вместе со своими догматами и религиозными обрядами они привезли семена злаков и виноградную лозу, домашний скот и орудия труда. Они изучали обычаи и традиции местных жителей, начинали собирать материал, касающийся их истории».

Долгое время представление о литературном процессе XVII в. в колониях оставалось крайне неполным. Дело в том, что из-за отсутствия типографий большинство произведений, писавшихся в то время, не издавались на их родине. Некоторые произведения увидели свет в Испании, другие хранились в архивах и лежали там в забвении вплоть до XIX в. Таким образом, современники часто просто не знали о созданных сочинениях. Поэтому зыбкость преемственной связи литературных поколений

— фактор, который необходимо иметь в виду, особенно при характеристике литературного процесса в окраинных землях Испанской Америки. Сложилась также довольно устойчивая традиция рассматривать литературу колониальной Америки как подражательную, вторичную по отношению к литературе метрополии, лишенную самостоятельной ценности. Меж тем литературный процесс, начавшийся здесь в XVI в. и интенсивно развивавшийся в XVII в., имел свои исторически обусловленные особенности и логику.

Важнейшим фактором, во многом определившим литературный процесс в странах Испанской Америки, было возникновение здесь нового, специфического типа самосознания, ставшего на протяжении XVII в. характерным для многих образованных людей, которые, не порвав еще духовной связи с метрополией, все острее ощущали себя детьми собственной, американской родины. Это была своего рода переходная форма между чисто испанским самосознанием и будущим, национальным, которое сложится лишь через два-три столетия. Такой тип самосознания получил название креольского не потому, что он был свойствен только креолам (черты его проявляются у метисов, индейцев и даже уроженцев Испании), но потому, что креольская часть общества была его социальной базой и питательной средой. В этой среде, представители которой имели особые основания воспринимать свою установленную законами второсортность как вопиющую несправедливость со стороны родины их отцов, еще в XVI в. зародилась так называемая «креольская оппозиция». Именно с этим и связано презрительное отношение к «гачупинам» (испанцам), обычай не стыдиться своего американского происхождения, но, напротив, подчеркнуто гордиться им. Один из наиболее дальновидных литературных деятелей XVII в., чья жизнь протекала в разных провинциях Испанской Америки, — Гаспар де Вильяроэль (1580—1665) яростно негодовал против бытовавшего в Испании презрительного отношения к уроженцам Америки как людям второго сорта. Он с возмущением писал, что Америка — это не придаток Испании, а «равноправная часть единой империи».

По самой своей природе креольское сознание двойственно, его внутренняя противоречивость коренилась в том, что креолы, не порвав духовной связи с метрополией, начинали ощущать себя одновременно и детьми новой родины. По мере того как богатело колониальное общество и развивалась его материальная культура, росло и чувство креольской гордости. Расцвет архитектуры, пышность жизни господствующих классов колоний с ходом времени начинали все более контрастировать с неуклонным экономическим упадком Испанского государства. Вот так и соединялись у креолов два чувства — самодовольство и недовольство. И если протест против дискриминации, которой подвергались «сыны земли», сыны Америки, питал идею духовного и политического самоутверждения, то классовый эгоизм и спесь креолов закрепляли паразитизм, косность, предрассудки, унаследованные от давних предков — испанских идальго.

Отметим, что возникновение креольского самосознания, оплодотворившего литературу XVII в. Латинской Америки, не прошло бесследно и для литературы самой Испании. По крайней мере, в одном случае этот факт имел для нее особо важные последствия. Речь

идет о творчестве выдающегося испанского драматурга — Хуана Руиса де Аларкона, родившегося в Мексике и проведшего здесь первые двадцать лет своей жизни (см. об этомIII т. наст. изд.). Многие ученые не без основания связывают драматургическое новаторство Аларкона, в частности, с тем, что на современную ему испанскую

553

действительность он посмотрел как бы со стороны, свежим и критическим взглядом уроженца Америки.

Характеризуя литературный процесс XVII в., необходимо также иметь в виду, что он протекал одновременно на разных уровнях. Наряду с так называемой «книжной», или «ученой», литературой на испанском и португальском языках продолжала подспудно существовать и развиваться народная поэзия, привнесенная в Америку испанскими и португальскими переселенцами, в частности романсы, бытование которых в плебейской среде по-настоящему привлекло внимание исследователей лишь в начале XX в. Продолжала также существовать неумирающая традиция индейского народного творчества — хранительница поэтических богатств, созданных коренным населением. Наконец, развивался в новых условиях негритянский фольклор, привезенный сюда из Африки рабами.

Все эти разнородные потоки не просто сосуществовали, но и в ряде случаев оказывали известное воздействие друг на друга. Так, возникший на основе испанского романса самобытный песенный жанр корридо вобрал в себя некоторые элементы индейского творчества. Одним из первых примеров взаимопроникновения различных начал стал вильянсико — народно-песенный жанр испанского происхождения, первоначально связанный с рождественскими праздниками, который в мексиканской среде значительно трансформировался, получив индейское название «токотин». В токотине появились новые персонажи, индейцы и негры, наделенные характерными для них чертами и особенностями языка. Использование специфически индейского и негритянского произношения исподволь расширяло языковые возможности «ученой» поэзии.

Для литературы колониальной Америки XVII век — период барокко. В соответствии с общей устойчивой тенденцией рассматривать эту литературу как простое ответвление испанской, в оценке испано-американского барокко также долгое время бытовали косные представления о якобы его несамостоятельности, вторичности. Сегодня эти представления явно устарели. Современный научный подход, подтвержденный многими исследованиями, дает основание выявить самобытность испано-американского барокко. Теперь барокко рассматривается как явление не только эстетическое, но и идеологическое, вбирающее в себя специфику мироощущения писателей колонии. И вполне справедливо звучат сейчас слова молодого колумбийского критика, который считает, что барокко XVII в. «выражало недовольство креолов и свидетельствовало о сближении с эстетикой туземных народов и расширении художественных перспектив». Алехо Карпентьер утверждает, что барокко — это первый и самый адекватный художественный способ изображения действительности Америки (и не только в масштабе XVII в.). Здесь, в Новом Свете, обнаружились новые потенции этого стиля. Оказалось, что он во многом отвечает тем специфическим задачам, которые местная действительность выдвигала перед литературой, выбирающейся на путь самостоятельного развития. Самобытность, о которой смутно грезила эта литература, нельзя было завоевать иначе, как посредством усвоения — вначале хотя бы частичного — духовных богатств, выработанных различными народами, составлявшими пестрый конгломерат колониального общества. Стиль барокко с присущей ему тягой к соединению разнородных элементов впервые предоставил некоторые, пусть ограниченные, возможности для реализации главной тенденции развития литературы Нового Света — отображения собственной действительности.

В связи с этим важно напомнить, что историки изобразительного искусства Латинской Америки усматривают именно в рамках барокко возникновение первоначальных контактов между традициями испанских мастеров и народным индейским творчеством. Начиная с XVII в. в колониальной архитектуре стали соединяться мотивы и стилистические черты европейского и местного происхождения. Так называемое «мексиканское ультрабарокко», до крайности заострившее особенности стиля «чурригереско» в архитектуре XVII—XVIII вв., во многом обязано декоративным формам индейского творчества.

Нечто сходное наблюдается и в литературе XVII в. Знаменательно, что далеко не все жанры, представленные в литературе Испании и Португалии, развились в колониальных условиях. Здесь полностью отсутствовал жанр романа, что, конечно, нельзя объяснить лишь упомянутым выше королевским запретом (запрет на ввоз литературы постоянно нарушался); причина скорее в том, что функцию рыцарских романов как бы взяли на себя исторические хроники и повествования, а условия для возникновения плутовского романа еще не созрели. Сугубо второстепенное положение занимала драматургия, не выдвинувшая значительных произведений и действительно не приобретшая самостоятельного характера. Зато поэзия переживала настоящий расцвет.

Она вбирала в себя противоречивые чувства и мысли уроженцев Нового Света, пытавшихся понять свое место в мире, свое историческое предназначение. Поэзия запечатлевала пышность, великолепие фасада колониального общества

554

Иллюстрация:

Титульный лист молитвенника XVII в.

Мексика

и передавала душевное смятение людей, живущих за этим фасадом. В ней звучали патриотическая гордость и еще неясные критические ноты. Такие стилистические особенности поэзии барокко, как экспрессивность, контрастность, повышенная метафоричность, орнаментальность, восходили отнюдь не только к стилевым особенностям европейского барокко, но и к чертам индейского образного мышления.

Отметим как одну из тенденций, характерных для литературы того века, настойчивое желание вводить в испанский язык слова и понятия местного происхождения, так называемые американизмы. Эти лингвистические новшества отражали основную тенденцию развития литературы испанской Америки как художественного воплощения собственного мира, они в определенном смысле перекликались с языковыми экспериментами Гонгоры, вводившего в испанский стих слова из других языков.

Популярность завоевало в Новом Свете творчество крупнейшего поэта испанского барокко Луиса де Гонгора и Арготе. Одним из самых глубоких истолкователей поэзии Гонгоры — не только в Латинской Америке, но и во всем испанском мире — стал образованный индеец-кечуа из Перу Хуан Эспиноса Медрано по прозвищу Лунарехо. Опубликованная им в 1662 г. «Апология в честь Гонгоры» содержит ряд тонких наблюдений, не утративших ценности до нашего времени.

Эстетику гонгоризма Хуан Эспиноса Медрано интерпретировал как представитель индейской художественной культуры в Латинской Америке XVII в. Всеобщее увлечение стихами Гонгоры, вызвавшее к жизни громадное количество произведений, написанных в манере «великого кордовца», не может быть сведено, как это не раз делалось, к простому эпигонству, хотя, разумеется, примеров простого подражательства было немало. Для наиболее талантливых и самостоятельных учеников Гонгоры на американской земле особенное значение приобрели такие черты его творчества, как сочетание высокой и народной традиции, смелое обращение к истокам народной образности, применение форм

иноязычной поэзии. Вдохновленное поисками новых средств выражения, его творчество оказалось в высшей степени близким поэтам Америки, искавшим собственный путь. Уроки Гонгоры не прошли бесследно в целом для испано-американской поэзии; память о них сохранилась и тогда, когда гонгоризм отошел в прошлое. И далеко не случайно, что первым, кто вновь возродит интерес к поэзии Гонгоры, станет уже в конце XIX в. великий реформатор всей поэзии испанского языка, уроженец Латинской Америки Рубен Дарио.

Литература колоний развивалась на громадной территории, отличавшейся исключительным разнообразием условий — природных, этнических, общественных. В условиях относительно стабилизировавшейся социальной системы протекала далеко не везде устоявшаяся и вовсе не единообразная жизнь, ставившая перед писателями самые различные задачи в зависимости от того, где они находились.

Если в таких вице-королевствах, как Новая Испания, Перу, Бразилия с их сравнительно упорядоченным укладом, литература уже подошла к художественному освоению действительности, начало которому было положено в предшествующие века, то на окраинах колониальных владений, где продолжалась война с незамиренными индейцами (провинции Ла Платы, Чили) либо постоянно сохранялась угроза иностранного вторжения (Антильские острова), писателям все еще приходилось решать задачи

555

предыдущего, «героического» периода: завоевательный (или оборонительный) пафос соединялся в их произведениях с пафосом открытия нового, неизведанного мира.

Наибольшего развития в XVII в. получила литература Новой Испании. Первым значительным произведением литературы Новой Испании XVII в. была поэма Бернардо де Вальбуэны (1561—1627) «Величие Мексики» (1604). Появившееся на заре новой литературной эпохи, это произведение представляло собой как бы переходный период от исторически-документальных хроник к художественному воспроизведению действительности. «Величие Мексики», которую Менендес и Пелайо назвал «первой истинно американской поэмой», была написана испанцем и священнослужителем. В течение многих лет он жил в Новой Испании, занимая различные посты церковной иерархии. Креольский патриотизм, которым проникнута поэма Вальбуэны, в ту пору, на начальном этапе XVII в., был еще совместим с духовной принадлежностью двум родинам

— американской и испанской.

Пространное и тщательное описание цветущей столицы Новой Испании делает «Величие Мексики» своеобразной «поэтической топографией», «поэтической летописью» города. Но одновременно поэма Вальбуэны — интересное и вполне самостоятельное явление поэзии XVII в. на испанском языке.

Изображение «великолепной» Мексики — ее природы, фауны, истории, архитектуры, улиц, жителей разных национальностей и профессий — облеклось в форму классицистического стиха. Поэма состоит из девяти песен, написанных строгими терцетами, которым предпослана начальная октава — своего рода поэтическое оглавление. Каждая из строк октавы точно определяет предмет, которому будет посвящена соответствующая песня. Строгость «геометрической» композиции поэмы сочеталась при этом с невиданной дотоле пышностью слова, чрезмерностью красок. Здесь впервые возникает словесная ветвистость, характерная для стиля барокко. Перенасыщенность деталями поэмы «Величие Мексики» напоминала орнаментальное богатство барочной архитектуры, которая в ту пору еще только зарождалась в Мексике. Известный ученый и писатель Мексики Альфонсо Рейес имел основание заявить, что Бернардо де Вальбуэна «предвосхитил стиль чурригереско».

Но поэма Вальбуэны — это не только достоверное описание столицы Мексики; не удовлетворяясь ролью «поэта-летописца» быта и жизни блестящего города, автор дает волю и своим лирическим излияниям, он выражает чувство восхищения богатством

земли, растений, но еще более восхищается поэт всем тем, что создано руками человека

— изделиями ремесла, архитектурой, искусством. Индивидуальность автора сказалась в поэме и в том, как противопоставляет он богатство культурной жизни столицы жалкому прозябанию в провинции.

Иллюстрация:

Мигель де Эррера. Портрет Хуаны Инес де ла Крус

1732 г.

Если Бернардо де Вальбуэна стоит в преддверии эпохи барокко, то с именем другого, еще более выдающегося поэта — Хуаны Инес де ла Крус (1651—1695) связаны ее кульминация и завершение.

Феноменально одаренный ребенок, Хуана Инес де ла Крус в три года научилась читать, в шесть — сочинять стихи, а в четырнадцать лет предстала при дворе вице-короля как чудо красоты, ума и таланта. Слава ее достигла апогея, когда в шестнадцать лет на публичном экзамене, в присутствии десятка ученых мужей Новой Испании, она одержала блестящую победу. Вскоре отказавшись от жизни в свете и предстоящего замужества, Хуана уходит в монастырь.

556

«Сочинительство для меня — не пустая прихоть, а потребность души, дарованная свыше... Я ли не молила господа загасить во мне огонь разума, поелику, как полагают многие, женщине разум ненадобен и даже вреден. Но господь не внял моим мольбам и тогда замыслила я похоронить себя, свое имя и вместе с ним и свой разум в обители» (Здесь и далее произведения Хуаны Инес де ла Крус даются в переводах И. Чежеговой).

Замкнувшись в келье, молодая монахиня стала заниматься поэзией и науками. Но характер ее стихов, слишком свободных и земных, ее научные занятия, которые основывались на эмпирических наблюдениях, а также ее самостоятельные теологические размышления («Ответ падре Виейре») не соответствовали господствовавшим догмам религиозной схоластики. Выражая недовольство церковных властей, епископ Пуэблы рекомендовал знаменитой монахине отказаться от мирских дел, подписав свое послание именем сестры Филотеи. На это последовал «Ответ поэтессы достославной сестре Филотеи» (1691), в котором Хуана Инес де ла Крус защищала право женщин на занятие науками и поэзией.

Давление внешней среды подготавливало духовный кризис поэтессы, ощущавшей невозможность реализовать заложенные в ней творческие силы:

Ты мне принадлежишь, мой разум, Так отчего же день за днем Ты столь невосприимчив к благу, Столь беззащитен перед злом?

Глубокое разочарование приводит Хуану Инес де ла Крус к решению отказаться от научной и поэтической деятельности. Распродав библиотеку, астрономические и музыкальные инструменты, она пожертвовала полученные средства на нужды благотворительности. Когда в 1695 г. в стране вспыхнула эпидемия, Хуана Инес де ла Крус погибла, оказывая помощь умирающим. Ей было сорок четыре года.

Первое издание стихов Хуаны Инес де ла Крус появилось в Мадриде в 1690 г., вторая книга стихов — в Севилье в 1691 г., но на родине ее произведения были опубликованы лишь после смерти. Только в XX в., принесшем Мексике глубокую общественную и духовную трансформацию, наследие поэтессы было по достоинству оценено. Ей