Материал: Коллектив авторов - История всемирной литературы Т.4 - 1987

В XVII в. в политической, национальной, культурной и литературной жизни народов этой зоны важное место продолжали занимать религиозные отношения и противоречия. Западный ареал христианства, очерченный влиянием Рима, определялся католицизмом с его в значительной мере однотипной для разных стран латинской культурой. К нему относились главным образом северные и южные пределы региона (населенные поляками, хорватами, частично чехами и словаками, албанцами), а в других странах — некоторая часть феодальной верхушки общества (у венгров). Восточный ареал христианства, исторически связанный с греко-славянским наследием, определялся православием с его разными национально-религиозными формами культуры и языка (первоначально греческого и церковнославянского). Этот тип христианства господствовал у славян восточных (русские, украинцы, белорусы) и части южных (болгары, сербы), у молдаван и валахов, греков. Ожесточенная борьба католичества и православия в тех областях, где они соприкасались, сопровождалась борьбой каждого из них порознь с теми очагами протестантизма (лютеране, кальвинисты, ариане и др.), которые в эпоху Реформации укрепились в ряде стран (у поляков, чехов, словаков, словенцев, венгров и др.), где они в определенных народных слоях приобрели характер национальных религий.

282

Наконец, обширный религиозный ареал составляло магометанство, ставшее государственной религией в порабощенных турками странах и насильственно подчинившее себе определенные слои южнославянских народов (в Боснии, частично в Хорватии, Болгарии), а также албанцев.

В этих сложных условиях наиболее важное значение принадлежало двум сильным, но неравноценным социально-идеологическим движениям. Это было, во-первых, настойчиво продвигавшееся на восток и юго-восток по следам некогда распространявшейся здесь Реформации новое феодально-католическое движение Контрреформации, стремившееся побороть и протестантизм, и ренессансное свободомыслие, а в некоторых случаях — воспрепятствовать и национальной самостоятельности инорелигиозных народов. Вовторых, это было исходившее из данной зоны Европы и распространявшееся в тех же направлениях национально-освободительное движение, по идеологической форме также религиозное (в одних случаях католическое, в других — православное), направленное против турецкого владычества и магометанства. Навстречу этим основным потокам начинало двигаться течение, также национально-освободительное, обращенное против власти, либо Священной Римской империи, либо Речи Посполитой и против католицизма в целом. Это течение тоже окрашивалось в религиозные тона — протестантские (у венгров, чехов и словаков, словенцев) или православные (у украинцев и белорусов).

Значение всех этих движений весьма велико для исторического понимания тех процессов, которые протекали в литературе и искусстве. Однако научная оценка названных идеологических течений в данных странах Европы возможна лишь при условии ограниченного перенесения на эту своеобразную континентальную зону тех представлений о них, которые сложились применительно к областям их первоначального возникновения (это относится прежде всего к Реформации и Контрреформации), и внимательного рассмотрения тех изменений, которые они претерпели в новой для них социально-исторической и национальной среде.

Различные идеологические проявления Реформации оказали в свое время немаловажное влияние на литературу (например, у чехов, словаков, венгров, частично у поляков), но в целом не изменили общего типа изучаемых литератур, по-видимому, потому, что в них продолжали преобладать отечественные средневековые традиции, а буржуазная культура только зарождалась. Расцвет ренессансных литератур (в особенности у поляков, хорватов — преимущественно далматинцев, дубровчан) был связан с развитием национального самосознания и вместе с тем с латинско-католической культурой, французской или итальянской.

Вэтих условиях социально-идеологическая роль Контрреформации оказывалась в разных случаях неодинаковой. В период агрессивных действий Священной Римской империи или Речи Посполитой, распространявшихся все далее на восточные земли, Контрреформация была сильным оружием не только религиозного, но и социального угнетения народов, а ее проводники, иезуиты и францисканцы, активно выступали против национальных культур и литератур. Так было прежде всего в Чехии и Словакии после поражения чешских войск (Протестантской унии) в 1620 г. под Белой Горой (около Праги) имперско-баварскими войсками (Католической лиги). В отличие от ряда западноевропейских стран Контрреформация выступала здесь не столько в облике реставратора Средневековья, сколько в роли проводника германизации славянских культур. Но в Венгрии протестантизм (кальвинизм) не потерпел такого сильного поражения и еще долго оставался знаменем борьбы некоторой части дворянства и крестьянства против власти Габсбургов.

ВПольше новое укрепление католицизма сопровождалось сильным церковноидеологическим гнетом, но не было связано ни с национальным порабощением, ни с религиозным угнетением большей части населения. Если ранее польские магнаты и шляхта охотно пользовались учениями протестантов (ариане, социниане, анабаптисты) для захвата обширных земель католических монастырей и для ограничения власти собственных католических королей, то теперь многие из них стали вновь обращаться к католицизму, более полезному в деле сплочения сил для военной борьбы с турками. Кроме того, польское дворянство было традиционно связано с западноевропейской, главным образом французской, итальянской, католической культурой.

ВХорватии, стране католической и связанной с итальянской культурой, процессы Контрреформации ощущались не так сильно. Здесь они выражались в укреплении национальной религиозной жизни, которая немало способствовала объединению народных усилий для сопротивления в одних областях австрийско-германскому, а в других — турецкому гнету. Одним из примеров противоречивости судеб Контрреформации на новых землях может служить Босния, где столкнулись силы католицизма, православия и магометанства.

Впервые периоды натиска Контрреформации католики жгли книги протестантов или

283

православных, устанавливали суровую церковную цензуру, устраивали гонения на иноверное духовенство и интеллигенцию. Но, уничтожая национальную инорелигиозную письменность, они в ряде случаев распространяли католические книги на национальных языках, вводили в школах латинский язык и схоластическую образованность западного типа, сохранявшую некоторые ренессансные традиции. Схоластическое просвещение иезуитов, несомненно консервативное для развитых центров Западной Европы, оказалось в дальнейшем в некоторых частях этой зоны своеобразным стимулом культурного развития и было необходимо для преодоления средневековой отсталости. Например, в украинской и белорусской среде возникали православные школы (знаменитая КиевоМогилянская коллегия и др.), устроенные по западному схоластическому образцу, но направленные против католицизма и распространявшие далее свое влияние на культуру молдаван, валахов, затем — болгар, сербов.

Одновременно с Контрреформацией и в том же восточноевропейском направлении продолжал свое движение целый книжный поток, в составе которого вместе с богослужебной латинской книжностью продвигалась литература философская, научная, художественная. Латинский язык в эту эпоху сохранял еще значение языка школы и культуры. В православном славянском ареале, а частично и неславянском, продолжал господствовать или конфессионально функционировать язык церковнославянский, все более сближавшийся с языками ряда формирующихся славянских наций или с народными диалектами. В пределах уже устаревшего на Западе, но важного для восточных окраин

Европы схоластического образования сочетались латинские, греческие и славянские элементы средневековой, ренессансной и барочной культуры.

Однако главнейшим новым течением духовно-эстетической культуры (литературы и искусства), продвигавшейся на волне Контрреформации, стало барокко. Ему было суждено в иноземной среде, во многом отличной от среды западноевропейских истоков этого течения, не только покорить умонастроения и литературные вкусы, но и приспособиться к ним.

Уже на Западе утилитарные религиозно-политические задачи Контрреформации и художественные проблемы барокко в ряде случаев оказались не идентичными. Контрреформация, при всей ее целеустремленности и силе, никак не могла повернуть колесо истории вспять. Восстанавливая авторитет папства, она не могла реставрировать Средневековье, потому что тот феодализм, которому она служила, сам уже достаточно далеко ушел и экономически, и политически, и идеологически от средневекового типа своего развития. Феодализму удалось временно восторжествовать над поднимающейся буржуазией, но только ценой неизбежного сближения с нею и восприятия ее достижений. Кроме того, феодальный строй для продления своего исторического существования стремился теперь преодолеть собственное наследие политической раздробленности и возглавить новые процессы национального формирования при помощи создания больших абсолютистских монархий и многонациональных империй.

Развивая барочные идеи и стилистические формы в борьбе с ренессансными традициями, европейские литературы также не могли восстановить свой средневековый облик целиком, да и не стремились к этому, как в свое время Ренессанс в яростной борьбе со Средневековьем не мог вернуться ни в своей идеологии, ни в творческой практике ко временам идеализированной им Античности. Кризис гуманистических взглядов и разочарование в культе человека были не в состоянии смениться культом разума, и поэтому между Ренессансом и Просвещением пролегала эпоха барокко со свойственным ей новым укреплением никогда, впрочем, не исчезавшего полностью культа бога. Это были необходимые пределы тех идеологических абстракций, от которых вообще не могло отказаться в Европе ни социальное, ни личное сознание всей феодальной формации.

Свойственные мироощущению барокко трагизм, сознание обреченности в борьбе со злом и непрочности бытия, мучительное чувство неизбывности противоречий внутреннего мира человека и неизбежности страданий, присущая стилю барокко концентрация изображений болезненных страстей и ужасов, мистических аллегорий и натуралистических деталей, изощренный эстетизм формы с его причудливой метафоричностью — все это вовсе не было типичным ни для идеологии, ни для эстетики Средневековья. Теологическое мировоззрение средневековых обществ отличалось относительно устойчивым и целостным типом идеологических понятий, для которых характерным было представление о мире и о душе как о средоточии борющихся сил бога и дьявола, Христа и Антихриста, благочестия и греха. Свойственное человеку «самовластие» обеспечивало для него, как тогда казалось, надежную возможность избрать единственно верный «путь спасения» и, следуя церковным поучениям, снискать себе «вечное блаженство». Такая дуалистическая схема сознания и такая стоявшая перед личностью проблема выбора не приобрели характера внутреннего трагического конфликта, потому что общественной

284

мысли Средневековья далеко еще не было присуще представление об индивидуальной ценности личности. Напротив, общественная мысль исходила из того реального явления, что личность в известной степени поглощалась и унифицировалась господствующей сословно-корпоративной организацией жизни, проявляющейся в преобладании разных по социальной природе, но однотипно ориентированных по отношению к человеку ассоциаций (придворно-рыцарских, церковно-монастырских, буржуазно-цеховых,

общинно-крестьянских). Именно эта социально-идеологическая ситуация Средневековья сильнее всего повлияла на облик европейских средневековых литератур, породив устойчивые литературные традиции и в значительной мере задержав развитие индивидуального творчества.

Средневековая «божественная» гармония мира обеспечивала многовековую устойчивость христианского оптимизма. Эпоха Ренессанса свела этот оптимизм с «небес» на «землю», глубоко видоизменила его природу, преодолела корпоративность и авторитарность сознания, выдвинув на первый план общественной мысли проблему личности. И этот идеологический переворот оказал огромное влияние на развитие литературы и искусства Нового времени. В то же время гуманистическое мировоззрение способствовало развитию того индивидуализма, который впоследствии оказался весьма слабой опорой для его философских и политических убеждений.

Трагизм барочного мироощущения возник на развалинах «гуманистической» гармонии Ренессанса и в борьбе с нею. Однако, ниспровергая «человека» как мерило всех вещей и снова обращаясь к привычному богу, мир барокко уже не мог отказаться от однажды достигнутого, отвечавшего исторической действительности и закрепленного в литературе представления о личности, о ее месте в «мире божьем», о ее внутренней жизни. Пессимизм и рефлексия барокко были явлением новым, не свойственным ни Ренессансу, ни Средневековью. Отныне не было уже возврата к гармонии «мира и человека», какой бы она ни была по своей идеологической природе (церковной или антицерковной), так как конфликты мира, пусть еще абстрактные, проникли в душу человека, потрясли ее и даже начали восприниматься как ее неотъемлемые свойства.

В процессе развития мирового искусства барокко знаменовало возрождение символического цикла. Но многозначные и произвольные символы барокко, существенно отличаясь от ограниченной и прямолинейной символики Средневековья, пролагали пути для эстетической индивидуализации литературного творчества.

Историческая ограниченность барокко состояла не столько в том, что оно привлекалось Контрреформацией как одно из средств идеологической борьбы и в русле этого движения отвечало задаче восстановления некоторых средневековых феодально-религиозных традиций, сколько в том, что барокко уже показало средствами искусства и литературы экстатическое противоборство душевных сил человека, но не могло еще проецировать свое трагическое мироощущение на коллизии социальной действительности и продолжало рассматривать их как «вечные» конфликты духа. И тем не менее, освободив внутренний мир личности от господства утопической гармонии (с неизбежными издержками в сторону пессимистических эмоций), барокко вступило на тот путь идеологического развития, который проходил далее через новое обожествление человеческого разума и двигался затем к новейшему реалистическому искусству со свойственным ему познанием диалектики души.

Внутренней эволюции барокко способствовало то, что это течение, развивавшееся на исторических рубежах феодальной и буржуазной формаций, исполненное противоречивых воззрений, переживаний и чувств переходной эпохи, не обладало такой идейно-эстетической цельностью, как философские и художественные явления Ренессанса или Просвещения.

В социальном плане барокко наилучшим образом отвечало воззрениям и эстетическим требованиям дворянства и церкви, хотя его общественная и религиозная аудитория оказывалась в ряде стран значительно более широкой. В качестве явления искусства барокко начинало приобретать признаки относительной идеологической самостоятельности и все дальше отходило от представлений его первоначальных социальных носителей и теоретиков. Свидетельством этого могут служить такие значительные факты, как возникновение протестантского барокко, направленного против католицизма, или проникновение барокко в различные виды народной поэзии и искусства.

Отсутствие канонической замкнутости в проблематике и стилистике, как и известная аморфность барочной образности, равноправно апеллировавшей к христианской и античной мифологии, возможность восприятия как своих, так и чужих явлений культуры

— все это позволило барокко чутко реагировать на условия различной национальной, религиозной и социально-исторической среды. Оно обнаруживало способность приобретать в разных литературах различные формы художественной конкретизации

285

и даже идейной ориентации. В этом отношении барокко отличалось большей гибкостью по сравнению с нормативными требованиями классицизма.

Такие качественные свойства барокко содержали возможности, которые способствовали его распространению с Запада на Восток Европы, усвоению и вместе с тем преобразованию его идей, форм и функций в литературах данной зоны. В этой части Европы получило опору и другое свойство барокко. Не обладая каноничностью средневековой идеологии, оно тем не менее было проникнуто религиозным духом, идеализировало средневековые традиции и стремилось преодолеть тенденции ренессансно-буржуазной индивидуализации. Эти устремления барокко соприкоснулись в Центральной и Юго-Восточной Европе с ее собственными, все еще весьма устойчивыми пережитками Средневековья. Здесь сила барокко проявилась в его способности объединить вкусы различных слоев на основе сохранившейся и вновь оживившейся тяге к авторитарности духовной жизни.

В данной области европейских литератур вследствие более медленного их развития, чем это наблюдалось в литературах западноевропейских, более длительное время удерживались не только собственные старые традиции, но и разные новые иноземные течения (разновременные в своих отечественных истоках) усваивались почти одновременно в их своеобразном объединении и сосуществовании. Движение барокко вступило здесь в ряде случаев в новое взаимодействие как с местным наследием Средневековья, так и с более или менее глубоко освоенным наследием Ренессанса, а культура Контрреформации в ряде случаев налагалась на культуру Реформации. Таковы общие типологические признаки движения барокко в странах Центральной и ЮгоВосточной Европы.

Однако конкретные судьбы литературных движений в разных странах этой части Европы были далеко неодинаковы. Литературное развитие тех стран, которые находились

вусловиях турецкого порабощения, протекало замедленно и в значительной мере сосредоточивалось на поддержании собственных национально-религиозных средневековых традиций. В этих литературах культивировались летописные записи, переводные и отчасти оригинальные церковно-учительские сборники («Дамаскины» в Болгарии), жития святых, в том числе правителей государств и защитников от турок (сербское «Житие царя Уроша», 1641, и др.), гимнография, несколько позже национальная историография. Здесь увлекались переводными средневековыми повестями, такими, как «Александрия» или «Повесть о Варлааме и Иоасафе», которая в XVII в. переводилась еще

вМолдавии и Валахии, а также типографски издавалась на Украине и в России. В странах, порабощенных Османской империей, национальная церковно-учительная литературная традиция (православная, католическая, протестантская) при всей ее патриархальности имела большое значение в консолидации угнетенных народов, сохранении их языка и культуры, укреплении их сил для освободительной борьбы.

Визвестной мере такую же национально-объединяющую роль играло религиознолитературное творчество тех народов, которые подвергались гнету со стороны Габсбургской империи. Патриотическим характером отличалось, например, яркое религиозно-аллегорическое стихотворение чешского евангелического священника, переехавшего в Словакию, Я. Якобеуса «Народа словацкого слезы, вздохи и желания» (ок.

1645).