Материал: Коллектив авторов - История всемирной литературы Т.4 - 1987

Литературное творчество в порабощенных странах, развиваясь на собственных старых основах, приобретало и усиливало такие темы и мотивы, которые типологически сближали его с западным течением барокко, хотя оно с ним не соприкасалось или соприкасалось незначительно. В наибольшей мере это относится к духовной поэзии. В сербской литературе, например, становятся популярными православно-церковные стихи о покаянии грешника (Евтимий Святогорец, монах Петроний, Киприан Рачанин), в которых развиваются темы непрочности судьбы, бренности земного бытия. В Албании католический епископ П. Буди пишет трагические стихи о противоборстве добра и зла в душе человека, о равенстве всех людей перед лицом смерти, о тщетности богатства и власти.

Вгораздо более благоприятных условиях протекало развитие литературы тех стран, которые либо сохранили свою независимость, либо находились по отношению к султанской или императорской власти в состоянии относительно свободной вассальной зависимости.

Впольской литературе, как и в литературе дубровницкой, где ренессансный «золотой век» (XVI в.) расцвел наиболее пышно, впоследствии наиболее сильно проявилось и барокко. Определяющее литературное значение получило здесь течение высокого барокко, которое охватило великолепно развивавшуюся лирику и эпику, поэзию рафинированной аристократии, проникнув таким образом в ту самую сословнокорпоративную среду, где ранее господствовало искусство Ренессанса. При этом крупнейшими представителями польского барокко стали не только католики (Ян Морштын), но и протестанты — кальвинист Д. Наборовский, арианин

286

Збигнев Морштын и вынужденный перейти из арианства в католицизм В. Потоцкий.

ВВенгрии, особенно в сохранившем свою независимость Эрдейском княжестве, позднеренессансные и народно-ренессансные традиции, близкие к отечественному кальвинизму, не только сохранялись, но и сочетались с новыми явлениями барокко. Такие процессы совмещения различных литературных течений сказывались и в творчестве тех писателей-эмигрантов, которые вынуждены были покинуть родину из-за инонационального и инорелигиозного угнетения. Среди них, например, крупнейший ученый и писатель Я. А. Коменский — гуманист и протестант, принадлежавший к «Чешским братьям»; в 1631 г. он издал свое произведение «Лабиринт света и рай сердца», где грустные наблюдения героя над миром зла, из которого нет выхода, чередовались с настроениями барочного мистицизма.

Визучаемых литературах намечались пути возрождения библейских сюжетов, которые служили прочной и общедоступной основой для разнообразных попыток совмещения старых и новых (средневековых, ренессансных, барочных) настроений и стилей. На

основе драмы «Исаак» итальянского писателя Л. Грото греческий критский поэт В. Корнарос создал стихотворную пьесу «Жертвоприношение Авраама» (1635). Боснийский же католический писатель М. Дивкович написал свое «Авраамово жертвоприношение», используя аналогичное произведение дубровницкого поэта Ветрановича.

Новые литературные связи на путях своего распространения оказывались не столько неожиданными, сколько привычными. Критский поэт Г. Хортацис создал по образцам творчества итальянского драматурга Дж. Джиральди трагедию «Эрофили» (1637), которая оказалась затем переведенной в Молдавии митрополитом Досифеем (1690).

В ряде случаев барокко наследовало и видоизменяло местные средневековые традиции. Место гимнографии и духовного стихосложения, близкого к молитве, занимала теперь духовная поэзия, представлявшая собой лирику тоже религиозную, но индивидуализированную в барочном духе. «Псалтирь», одна из основных книг христианского Средневековья, вновь оживала в творческих стихотворных переводах на

национальные языки. Дубровчанин И. Гундулич в своих духовных стихах сетовал на грехи ренессансной юности, отказывался от своих «песен пустых и тщеславных» и переводил стихами «Покаянные псалмы царя Давида» (1621). Венгерский поэт А. Молнар-Сенци переводил с французского псалмы Клемана Маро и Теодора де Беза (1607). Вслед за поэтом польского Ренессанса Я. Кохановским строили свои «рифмотворные псалтири» молдавский писатель Досифей (1673) и белорусско-русский поэт Симеон Полоцкий (1680).

В Польше «Покаянные песни» О. Кармановского вдохновлялись барочными настроениями о бренности всего земного. Хорватский поэт А. Кастратович написал программное стихотворение «Против земной любви». Но в то же время успешно развивалась и превосходная любовная лирика, полная гедонистических настроений. По свойствам своей темы и приверженности к ренессансным традициям жанра она продолжала воспевать радости земной любви, как бы не замечая требований Контрреформации. Наиболее ярко это лирическое начало сказалось в творчестве хорватских поэтов (И. Бунича, В. Менчетича, С. Джурджевича).

Однако ни лирика любовная или религиозная, ни пасторали или идилии, ни драматургия школьная или придворная, ни прозаическая легенда или стихотворная сатира, не говоря уже об архаической агиографии или подновленной проповеди, при всем своеобразии и богатстве их достижений не определяли в этой зоне Европы того наиболее общего для них явления, которое можно было бы назвать литературным лицом эпохи. Ведущие пути литературного процесса проходили здесь через литературный и фольклорный эпос.

Героический эпос нашел свое воплощение в патриотических поэмах на исторические и в особенности на национально-освободительные темы.

Вся культурная Европа продолжала восхищаться итальянскими «Неистовым Орландо» Л. Ариосто и особенно «Освобожденным Иерусалимом» Т. Тассо. Дань этому увлечению отдали также польские, хорватские, венгерские и другие поэты. Однако если в Италии вокруг обеих поэм кипела борьба разных мнений, сталкивались сторонники ренессансных традиций «божественного» Ариосто и новые приверженцы позднеренессансных и барочных вкусов Тассо, то в изучаемых нами литературах обе поэмы воспринимались как бы в некоем их идейно-эстетическом единстве. Обе поэмы одновременно переводятся польским поэтом П. Кохановским (1618). Его превосходный перевод «Освобожденного Иерусалима» становится в дальнейшем источником для украинского перевода поэмы. И. Гундулич начинает переводить творение Т. Тассо, а потом во многом следует ему в собственном творчестве. Эти литературные влияния приобретают, однако, качественно новые признаки.

В итальянской ренессансной или барочно-маньеристской эпике поэты обращались к глубокой

287

старине (Ариосто — к эпохе Карла Великого, Тассо — к крестовым походам), мифологизируя и идеализируя ее как некую эпическую условность, которая служила им почвой для наиболее свободного выражения собственных умонастроений и чувств. Столкновение ренессансно-гуманистических традиций с требованиями Контрреформации находило, в частности, эпическое отображение в гиперболизированной героике рыцарской борьбы христиан с «сарацинами» за освобождение «гроба Господня».

По мере проникновения этих эпических традиций и новаций в изучаемые литературы они утрачивали свою сюжетную условность и освобождались от отвлеченности художественной проблематики. Проблема борьбы Запада и Востока под знаменами «креста» и «полумесяца» была здесь реальностью, а не уделом романтизированных припоминаний. Поэтам предстояло примерить эпические костюмы блистательных паладинов Средневековья или сказочных восточных царей, придворных дам или

прекрасных волшебниц (Армида у Тассо) на своих отечественных героев и их противников, применить такие средства изобразительности к своим ближайшим предкам и современникам. При этом разочарованность в гуманистических идеалах должна была уступить место пафосу национально-освободительной борьбы.

В русле подобных эпических увлечений творит «польский Вергилий» С. Твардовский, поэмы которого получают характер эпических хроник («Владислав IV, король польский и шведский», 1649). Ближе к собственно литературной эпической традиции стоит поэма «Сигетское бедствие» (изд. 1651) западновенгерского аристократа-католика хорватского происхождения М. Зрини (Зринского), для которого военная борьба с турками была не только делом собственной жизни, но и родовым рыцарским преданием. Воспевая подвиг своего деда и его воинов, оборонявших от турецких войск пограничную крепость Сигет, поэт придал совершенно новое значение волновавшим его образам произведений Ариосто, Тассо и Марино.

Поиски таких искусственно созданных эпических ситуаций, как фантастическая осада Парижа вымышленным сарацинским королем Аграмантом, воссозданная Ариосто в «Неистовом Орландо» (вслед за поэмой «Влюбленный Орландо» Боярдо), оказались теперь совершенно излишними. Грандиозные батально-рыцарские картины «Освобожденного Иерусалима» должны были преобразоваться и наполниться таким содержанием, которое составляло еще живое наследие и злободневное достояние общества, лишь начинавшее обрастать эпической легендой. Всем известные герои «Сигетского бедствия» погибали как эпические витязи, одерживая моральную победу над врагами родины и веры. На почве такого синтеза актуальнейшей национальноисторической тематики с высокими традициями итальянской литературной культуры возникало героическое венгерское барокко. «Сигетская» тема стала популярной: брат поэта — П. Зрини (Зринский) перевел «Сигетское бедствие» на хорватский язык, появилось и «Взятие Сигета» П. Витезовича. Сам Зрини, правитель Хорватии, стал героем поэзии: его подвигам была посвящена поэма хорвата В. Менчетича «Труба словинская».

«Сигетскую» эпическую тему сменила более крупная по историческим масштабам «хотинская» тема. Литературный эпос отходил от древности и искал современных сюжетов, способных удовлетворить идеологические и эстетические требования национально-освободительных движений.

Во время польско-турецких войн за обладание украинскими землями Подольем и Волынью крупные сражения развернулись под г. Хотином (в 1621 г. и 1673 г.). В упомянутой поэме С. Твардовского воспевался участник первой из этих войн, предводитель польских войск Владислав (королевич, затем польский король), победитель турецкого султана Османа II. В. Потоцкий в обстановке новой угрозы со стороны Османской империи также написал эпическую поэму о недавнем прошлом — «Хотинская война» (1670). В дальнейшем, когда вместо Речи Посполитой и империи Габсбургов главной противотурецкой державой Европы становится Российская империя, появляется ода М. В. Ломоносова «На взятие Хотина русскими у турок в 1739 г.».

Среди изучаемых литератур XVII в. наибольшее художественное значение получила относившаяся к этой же теме поэма «Осман» поэта-патриция И. Гундулича. Если у Зрини эпическая поэзия строилась на предании, хотя бы и недавнем, то Гундулич прямо переносил эпическую традицию на общеизвестные события своего времени: в основу сюжета он положил хотинские сражения 1621 г. Идеи единения «славянства» под предводительством единоверной для хорватов католической Польши и того же королевича Владислава приобрели в поэме «Осман» наиболее мощное звучание. Лучшие ренессансно-барочные традиции хорватской и итальянской литератур соединялись у Гундулича с отечественным фольклорным преданием, идеями старинного дубровницкого свободолюбия и героикой современности. Обращение западноевропейских эпиков к

античной или средневековой образности, ставшей у них традиционной условностью, совершенно преобразилось

288

у Гундулича. Такие реминисценции получали у него новую и глубоко лирическую окрашенность:

Твой ли это облик ясный, О Эллада, мать родная!

Ты ли плод наук прекрасный Даришь всем, не уставая?!

Турок взял твою свободу, Отнял все твое богатство, И свободному народу

Навязал, проклятый, рабство.

(Перевод В. Зайцева)

Пессимистическая настроенность и трагизм барочной поэзии не устраняются совершенно из этого эпоса, мотивы страданий за «грехи», размышления о «зле» и о трудностях «спасения» в нем еще чувствуются. Но эти мотивы утрачивают свою индивидуалистическую ориентацию и начинают распространяться на оценку реальных народных бедствий. Они оттесняются жизнеутверждающей патетикой рыцарской доблести и служения великой цели национального освобождения.

Барочная эпическая поэзия Польши, Венгрии, Дубровника далеко отошла от задач Контрреформации. Религиозная тема борьбы с «неверными» занимала в ней значительное место, так как отвечала потребностям национально-освободительной борьбы. Но тема эта получила в эпосе общехристианское содержание, приобрела патриотические черты и сблизилась с народным преданием. Такая проблематика эпического творчества становится в равной мере отличительной и для воспитанника иезуитов М. Зрини, и для католика, покаявшегося в «грехах» молодости, И. Гундулича, и для арианина В. Потоцкого.

Крупнейшие эпические поэмы изучаемых литератур создавались видными представителями феодальной аристократии, и в этом также одно из их отличий от западноевропейской эпики, бывшей по преимуществу уделом литературной интеллигенции. Но героический эпос выходил за пределы сословно-феодальных интересов, потому что правители государств, короли и магнаты не могли не связывать собственных политических задач с общенациональными освободительными стремлениями. Литературный эпос способствовал формированию отечественных, а нередко и общеславянских или даже межнациональных (славянско-венгерский и др.) идеологических требований эпохи, и именно это назначение закрепило за ним долгую литературную славу. В этих явлениях не случайно намечаются наибольшие типологические соответствия между литературой и фольклором.

В Средней и Юго-Восточной Европе, в отличие от ряда западноевропейских стран, в общем развитии словесно-художественного творчества большое место продолжало принадлежать фольклору. Это обусловливалось и сравнительно большей устойчивостью в данной зоне средневеково-феодальных отношений, и национально-освободительной борьбой, которую здесь приходилось вести. Фольклор и литературу сближала наиболее общая для них идейно-художественная тенденция: они были подчинены патриотическим и освободительным началам, которые не поглощали мотивов социального характера, но преобладали над ними.

Турецкое порабощение еще с XV в. стало главнейшей темой народного эпоса. Эпос нуждался в великих героях, которых первоначально он находил в среде крупнейших феодалов (Лазарь, Марко, Милош, Матиаш и др.). Юнацкие эпические песни (болгарские, сербские, хорватские) славили феодалов за их подвиги, реальные или мнимые, в борьбе с

Османской империей, причем законы эпоса в этом отношении мало нуждались в исторических обоснованиях. Так, королевич Марко (прилепский деспот), вассал турецкого султана, не раз воевавший на стороне турок против славян, сделался любимейшим героем юнацких песен, выступавшим в них в качестве беззаветного борца против турецкого владычества, носителя справедливости, защитника угнетенных.

Зависимость фольклора от исторических событий недавнего прошлого или от событий переживаемой современности заметно возрастала. Появилась новая ветвь исторических песен, героями которых по типу прежнего эпоса стали современные крупные феодалы, организаторы и участники военной освободительной борьбы. Образы этих витязей носят черты героической идеализации, но лишаются уже той широты и универсальности эпического обобщения, которая была свойственна юнацким героям. Таковы, например, хорватские песни о магнатах Зринских, о графе Франкопане («Бан Бериславич и Франкопан в бою с турками», «Плен и освобождение бана Зриновича (Зринского)» и др.). Здесь возникает интересный комплекс идейно-художественных явлений. Названные лица оказываются одновременно и творцами и объектами эпоса. Пути литературы и фольклора перекрещиваются наиболее наглядно: братья Зринские, бывшие создателями для венгров и хорватов литературной эпопеи («Сигетское бедствие»), сами воспевались как эпические герои и в литературе, и в фольклоре.

Эта характерная модификация фольклорного эпоса не становится, однако, преобладающей потому, что ей не хватает главного — демократической

289

окрашенности эпического повествования. Господствующими становятся песни о гайдуках, в образах которых признаки действительности начинают заметно превалировать над эпической фантазией, а героическая сюжетика песен конкретизируется и демократизируется.

Фольклорные и литературные международные сюжеты Средневековья обычно сохраняли в разной национальной среде своих эпических героев и даже не всегда видоизменяли их имена. В отличие от этого гайдуцкая поэзия, проникнутая общими для многих народов освободительными идеалами, не только сохраняет общих для нее героев, но и повсюду рисует судьбы исторических деятелей, которые принадлежали тому или иному из этих народов в отдельности. Герои гайдуцких песен, например болгарских — Чавдар, Лалуш, Стоян, сербских — Алия Бойчич, Стоян Попович, молдавских и валашских — Михул, Корбя, Бабиул, восходят к различным прототипам, но всегда оказываются однотипными народными витязями, борцами за национальную независимость, а иногда и борцами против феодального угнетения.

Своеобразное явление фольклорного процесса изучаемой эпохи представляют собой песни, примыкающие к гайдуцким песням, но проникнутые не столько антитурецким, сколько антигабсбургским пафосом. Это сербские и хорватские песни о героях, бежавших из турецких владений и переживавших новые приключения в столкновениях с западными поработителями. В Словакии борьбе с габсбургской властью и с феодальными насилиями посвящаются збойницкие (разбойничьи) песни. В Венгрии, особенно в западной ее части, расцветает богатая по темам и образам, близко соприкасавшаяся с литературой поэзия повстанцев-куруцев.

Эти общие направления развития фольклора приобретают для нас наибольший интерес потому, что оказываются родственными по своей проблематике тем процессам, которые протекали в литературе.

В странах, где литературная культура была наиболее высокой (Польша, Дубровник, Венгрия), у многих писателей наряду с влечением к барокко появляется тяга к фольклору. В ряде случаев фольклор становится тем необходимым средством стилизации, которое должно было содействовать творческому освоению инонациональных литературных традиций. Даже такой рафинированный тип позднеренессансного творчества, как