ISSN 1997-292X № 6 (32) 2013, часть 2 203
КОНЦЕПТ ГИБРИДНОГО ПОЛИТИЧЕСКОГО РЕЖИМА В СОВРЕМЕННОЙ ПОЛИТОЛОГИИ КАК АНАЛИТИЧЕСКАЯ РАМКА АНАЛИЗА РОССИЙСКОЙ ПОЛИТИКИ
Шакирова Эльвира Венеровна
Уфимский государственный нефтяной технический университет
В статье на основе анализа основных концептов и классификаций современных политических режимов предлагается система кодирования, позволяющая выявить основные различия между гибридными типами режимов. Авторский подход строится на шести критериях, оценивающих характер взаимодействия между политическими элитами и контрэлитами. Разработанные критерии оценки политических режимов могут служить перспективной аналитической рамкой анализа современного политического процесса в России.
Ключевые слова и фразы: гибридный политический режим; демократия; авторитаризм; дефектная демократия; конкурентный авторитаризм; контрэлита; политическая оппозиция.
политический режим гибридный элита
The author, basing on the analysis of the basic concepts and classifications of modern political regimes, suggests a coding system that allows revealing the main differences between the hybrid types of regimes, tells that her approach is based on six criteria that estimate the nature of the interaction between political elites and counter-elites, and concludes that the developed criteria for estimating political regimes may serve as a promising analytical framework of the analysis of the current political process in Russia.
Key words and phrases: hybrid political regime; democracy; authoritarianism; defective democracy; competitive authoritarianism; counter-elite; political opposition.
Электоральный цикл в России 2011-2012 гг., явившейся отправной точкой протестной активности населения и существенно изменивший политическую картину российской политики, актуализировал ряд научных вопросов, касающихся современного политического развития страны. В частности, в свете недавних событий остро встал вопрос об их причинах и определяющих факторах. Исследователи, приступившие к анализу детерминант неожиданной для многих политической мобилизации масс, уже выдвинули ряд гипотез, указывая в качестве причин общественного протеста на экономические (рост среднего класса) [2, с. 4] или на информационно-технологические (распространение Интернет) [9, с. 114-116] факторы развития современного российского общества.
Между тем, не менее актуальным представляется взгляд на события с точки зрения сугубо политических детерминант. В этой связи необходим анализ последних лет политического развития России сквозь призму стратегического взаимодействия власти и оппозиции, властвующих элитных групп и контрэлит. Однако указанные политические акторы действуют в рамках определенной институциональной среды и «правил игры», которые обобщенно можно определить в качестве «политического режима» [3, с. 94-115]. Именно специфические характеристики последнего могут быть рассмотрены как важные основы, создавшие возможности для эмансипации российской оппозиции, что, в свою очередь, и стало важным фактором политической мобилизации населения и резкого роста уличных протестов. Таким образом, политологическим взглядом на указанную проблему должен быть анализ специфики сложившегося в России политического режима.
Главной задачей данной статьи является исследование основных характеристик современного российского режима на основе обобщенного обзора концепта гибридного режима с целью разработки и уточнения системы кодирования политических режимов, позволяющей дать более четкие и эмпирически доказуемые различия между разными типами гибридных режимов.
Российский политический режим в современной политологии разные исследователи рассматривают с точки зрения двух противоположных позиций, которые сходятся друг с другом в признании гибридных форм существующей российской политической системы. Первая позиция отталкивается от демократической традиции и указывает на существующие дефекты российского режима, которые отличают его от либеральной демократии. Данная позиция заложила основу для влиятельной традиции оценки российского режима в терминах «демократии с прилагательными» [17, p. 430-451]. Вторая точка зрения исходит от противоположного тезиса, признавая российский современный режим в качестве авторитарного, но включающего в себя некоторые демократические институты, что отличает его от классических форм авторитаризма. Не трудно заметить, что в рамках обоих позиций российский режим рассматривается как «смешанный», интегрирующий в себя как демократические, так и авторитарные характеристики. Проследим становление и идейнотеоретическую эволюцию указанных двух традиций в современной политологии.
Первоначально «демократическая традиция» в анализе российского режима превалировала. В отечественной научной и публицистической литературе доминировала точка зрения, согласно которой «горбачевская» перестройка и ее последствия однозначно следует относить к процессу демократизации. После провала августовского путча 1991 года в среде российских обществоведов достаточно распространенными стали два концептуальных положения: во-первых, коммунистический режим в России был исторической аномалией, и, во-вторых, распад коммунистической системы в России приведет к утверждению в российском обществе принципов и ценностей западной демократии, что, таким образом, еще раз подтвердит их универсальность [7, с. 47-51]. За рубежом первое время также указанные процессы рассматривались в контексте демократизации. И хотя многие исследователи указывали на некоторые специфические моменты в стартовых условиях России, тем не менее, они не казались достаточно существенными, чтобы исключать российские трансформации из глобального процесса «третьей волны» [14, с. 368].
Скептические настроения в оценках о перспективах утверждения демократии в России и других, по крайней мере, европейских постсоветских государств, были весьма немногочисленны. В качестве такого примера можно привести точку зрения российского исследователя В. Б. Пастухова, который в 1992 году на основе историософского и цивилизационного подходов в духе Н. Бердяева и евразийской школы сформулировал положения, согласно которым «коммунизм в России - это исторически логическая фаза развития» [12, с. 60-74]. В свою очередь, распад коммунизма - это новая фаза эволюции специфической евразийской цивилизации.
По мысли автора, она характеризуется тем, что западные ценности будут перерабатываться чуждой для них культурной средой. Посткоммунизм в трактовке В. Б. Пастухова - это некий переходный этап, «межсезонье» российской истории, в рамках которого происходит формирование нового типа российской государственности [Там же]. Становление нового государства ознаменует собой завершение посткоммунизма и начало новой фазы эволюции России. При этом автор отмечает, что исход этих преобразований может привести как к демократической, так и к авторитарной государственности. Однако сам исследователь, ссылаясь на особенности российской психологии и историческое наследие, в большей мере склонен ожидать формирование вначале «квазиавторитарной власти». Под указанным термином автор понимает воссоздание авторитарной политической системы, которая, в отличие от коммунистического режима, будет свято соблюдать принципы частной собственности и индивидуальные права граждан [Там же].
В российской политической науке один из первых, кто попытался систематизировать специфические черты посткоммунистического режима на примере России, был профессор И. М. Клямкин. По его мнению, главная особенность режима, который автор обозначает как «посткоммунистическая демократия», заключается в том, «что представительные парламентские органы возникают и начинают действовать при отсутствии современной рыночной экономики и гражданского общества, т.е. при отсутствии сколько-нибудь развитой и расчлененной структуры экономических и социально-политических интересов и соответствующих им организаций» [6, с. 9-10]. В этих условиях в обществе господствуют потребительские интересы и крайне слабо выражены интересы производственные. Поэтому учреждение института парламентаризма в такой ситуации приводит к тому, что представительный орган превращается в «клуб сердитых потребителей, которые, с одной стороны, требуют перераспределения доходов в пользу своих избирателей за счет остальных групп населения, с другой - соревнуются в смелости по части разоблачения всякого начальства, которое не хочет отдавать то, что у него просят» [Там же].
Если говорить о зарубежных исследованиях, то эмпирические данные на примере России с новой силой актуализировали концептуальные положения Ф. Шмиттера и Г. О'Доннела, выдвинутые ими еще в середине 1980-х годов и разработанные на основе изучения политического развития стран Латинской Америки. Речь идет о концепции «гибридных» политических режимов и их разновидностях, которые данные ученые предложили именовать такими неологизмами, как диктобланда и демократура [20, p. 9-13]. Примерно в этом же русле рассуждал С. Хантингтон, который, анализируя первые итоги политических трансформаций в странах постсоветского пространства, делал вывод, что общей тенденцией развития «демократий третьей волны» становится их превращение в нечто, отличающееся от полностью демократических режимов. Ученый писал: «Мы являемся свидетелями появления все большего числа стран, которые на шкале “демократия - недемократия” находятся где-то посредине между Данией и Китаем» [18, p. 10]. Исследователь делал предположение, что по мере того как формальные демократические институты усваиваются все более разными обществами, сама демократия становится все более разнородной.
Своеобразие политического режима в России заставили политологов вернуться к осмыслению самого понятия «демократия» и из всего многообразия определений этому явлению выбрать адекватную постсоветским реалиям дефиницию. Наиболее четко эта проблема была поставлена американским политологом Л. Даймондом. Он указал, что применительно к России нельзя использовать два доминирующих в политической науке подхода к определению демократии. Первая, минималистская дефиниция, сформулированная впервые Й. Шумпетером, и воспринятая впоследствии С. Хантингтоном и другими учеными, основывается на электоральном соперничестве как сущности демократии. Эти минималистские концепции демократии, которые Л. Даймонд определяет как «электоральные демократии», признают потребность в некоем наборе гражданских свобод, необходимых, чтобы состязательность и участие имели реальный смысл. Вместе с тем, как правило, они не уделяют большого внимания предполагаемым базовым свободам и не пытаются включить их в число реальных критериев демократии.
Л. Даймонд отмечает, что спецификой постсоветских режимов является их промежуточное положение, которое не позволяет включить их ни в состав электоральной, ни, тем более, в ряд либеральных демократий. Чтобы разобраться в динамике режимного изменения и процессах развития демократии в контексте «третьей волны», в рамках которой происходит и российская трансформация, американский ученый считает необходимым допустить существование третьей категории режимов, которые не дотягивают даже до минималисткой демократии, но в то же время отличаются от чисто авторитарных систем. Такие режимы Л. Даймонд предлагает определять как «псевдодемократии». Эти режимы могут обладать многими конституционными характеристиками «электоральной демократии», в них легально действуют оппозиционные партии, однако они лишены такого непременного для демократии качества, как наличие поля для относительно честного электорального соперничества, способного привести к отстранению от власти правящей партии. От режимов, относящихся к категории авторитарных, «псевдодемократии» отличаются именно тем, что терпят существование оппозиционных партий. Л. Даймонд полагает, что примерами таких «псевдодемократий» служат многие постсоветские страны, такие как Россия или Казахстан, в которых сформировались персоналистические и плохо институционализированные системы власти [Ibidem].
Таким образом, Л. Даймонд при анализе постсоветских режимов предлагает использовать типологию, включающую в себя три разновидности демократии. Данная типология предполагает учет эволюционного характера демократизации и призвана фиксировать промежуточные стадии в рамках этого процесса. «Псевдодемократия» - это режим, минимально продвинувшийся от авторитаризма. Более зрелая стадия - «электоральная демократия». Наконец, консолидация демократии, означающая расширение массовых гражданских свобод и усвоение демократических ценностей на уровне политической культуры населения, позволяет отнести режим к типу «либеральной демократии».
В российской политической науке одной из самых развернутых и обоснованных концепций сущности переходного режима в России можно признать теорию «режима-гибрида», выдвинутую Л. Ф. Шевцовой. Ее концепция исходит из того, что в России произошла трансформация в результате внутренней эволюции коммунизма, адаптировавшегося к новым условиям, и потому посткоммунистический режим соединяет противоположные тенденции в их переплетении: авторитаризм, демократизм, олигархические элементы. Как указывает исследовательница, «амальгамность и системы власти, и политического режима, наличие в них элементов, свойственных различным политическим системам, делает эту власть подвижной, она может развиваться в самых разных направлениях. С одной стороны, гибридность порождает постоянные противоречия внутри системы власти, с другой - предохраняет систему от повторения советского опыта, т.е. от неожиданного обвала, когда неэффективность одного системного блока вызвала разлад всей системы. Гибридность системы оставляет некоторую возможность внутрисистемного реформирования и даже смены режимов по мере исчерпания одного из них, что, конечно, продляет ей жизнь» [15, с. 478]. Так, например, российская власть на протяжении десяти лет эволюционировала и воплощалась в трех формах: «двоевластия» в период 1991-1993 гг., суперпрезидентства после 1993 г. и «двойного лидерства» весной 1999 г. [Там же, с. 510].
Затрагивая проблематику типологии переходных режимов, Л. Ф. Шевцова обращает внимание на то, что российский опыт, как и опыт некоторых других стран постсоветского пространства, не позволяет в полной мере отнести их к уже разработанным классификациям. Среди них как наиболее похожие на постсоветские режимы она выделяет типы «делегативной демократии» и «бюрократически-авторитарного государства», разработанные Г. О'Доннеллом на примере стран Латинской Америки [Там же, с. 508]. Однако, по мнению российской исследовательницы, наряду с наличием ряда схожих характеристик, переходные режимы в странах бывшего СССР, в частности, российский, имеют совершено особые и даже уникальные черты. Как указывает Л. Ф. Шевцова, основная сложность в определении российской политической системы связана с многослойностью конфликтов и противоречий, которые в ней заложены, и невозможностью отразить их в одном определении. Одной из главных сущностных характеристик постсоветского режима в России она считает «несовпадение между каркасом власти, ее организационной структурой и внутренним содержанием, реальными механизмами, в которых решающую роль играют теневые отношения» [Там же, с. 509]. Для понимания сущности «гибридного режима» Л. Ф. Шевцова считает необходимым различать государство, систему и режим. По ее мнению в постсоветской России не сложилась система, то есть совокупность разнообразных институтов, которые взаимодействуют по вертикали и горизонтали. Система в этом смысле подменяется президентским режимом. Второй особенностью «гибридного режима» является отсутствие размежевания между государством и режимом, что сильно отличает Россию от посткоммунистических стран Восточной Европы. В последних при деградации коммунизма и распаде партийного государства произошло своевременное отделение коммунистического режима от государства, и в результате государство сохранилось и стало инструментом реформ уже при новом режиме. В России выход из коммунизма произошел за счет падения и режима, и государства. Однако при этом в условиях распада прежних связей правящий класс пошел на сохранение некоторых элементов старого режима (в частности, старого правящего класса, советов) как консолидирующей структуры, которая должна была предохранить общество от распада. В дальнейшем образование нового режима предшествовало формированию государства, а затем режим начал даже подменять государство и тормозить государственное строительство. В итоге этих рассуждений Л. Ф. Шевцова приходит к выводу, что «если в других странах мы имеем дело с большей государственной преемственностью, то в России - скорее, с режимной преемственностью» [Там же, с. 511].