К похожим выводам пришел и американский политолог Р. Саква, который утверждает, что современный российский режим имеет гибридные формы. Он отмечает, что этот режим нельзя назвать полномасштабным авторитаризмом, скорее, это синкретическая помесь авторитарных, корпоративистских, либеральных и демократических элементов, которую можно определить как авторитарную демократию. Он также упоминает концепт «делегативной демократии» Г. О'Доннела, признавая его вполне адекватным применительно к идентификации российского режима. В то же время Р. Саква подчеркивает отличия своей теории «режимной системы», которая обращает внимание не столько на отдельных лидеров, сколько стремится вписать происходящее в более широкий социоэкономический и элитный контекст, характерный для посткоммунизма. В свою очередь концепт «авторитарной демократии» фокусируется на функциональном контексте постсоветской политической жизни и поднимает более общие вопросы относительно социальной роли самих демократических процессов [13, с. 76-80].
Определение Р. Саквы российского режима как «авторитарной демократии» умышленно парадоксально и стремится отразить гибридность и противоречивость возникающей системы власти. При этом данное определение указывает, что при определенных обстоятельствах сам процесс демократизации может иметь авторитарный подтекст. Как замечает американский политолог, ответом на некомпетентность правительства и слабость социальной базы демократии в России стало усиление авторитаризма, выступавшего не в качестве прямого противовеса демократии, а в качестве ее дополнения. Таким образом, возникла своеобразная гибридная форма политии, авторитарная по своим врожденным склонностям и практическим действиям, но, тем не менее, открывающая простор для развития демократических норм и обычаев [Там же].
Поясняя свои теоретические положения, Р. Саква отмечает, что в России и других странах постсоветского пространства на смену ликвидированной политической монополии КПСС пришло не многопартийное правление как таковое, а режимная система, где власть сконцентрирована в руках исполнительных институтов при неустойчивости их отношений с законодательной властью, общественными движениями и социоэкономическими элитами. Плюрализм этой системы несомненен, однако сомнительно то, в какой мере институционализированы открытые демократические формы конкурсного состязания интересов различных групп [Там же]. Относительная независимость правительства как от парламентского надзора, так и от партийного контроля и тесное переплетение правительственных структур с президентской системой привели к возникновению режимной политики, заполнившей пространство между плохо сформированной государственной системой и рудиментарным гражданским обществом. Исполнительная власть, начиная с президента и кончая районным префектом, стала во многом независимой от политических организаций и представительных институтов, а тем самым в конечном счете и от граждан [Там же].
Если режим подменил собой государство, то сложная система элит подменила собой развитие гражданского общества. Классические политические выражения гражданского общества, такие как партии, парламент и власть закона, подорваны межэлитными сделками, основанными на личных связях и неформальном торге [Там же]. По мысли Р. Саквы, политические партии способствовали развитию контактов внутри элиты и направляли идеологические и политические ресурсы на межэлитную борьбу. Покуда различные интересы элит сбалансированы и регулируются арбитражем в лице президента, эта система может оставаться сравнительно стабильной. Однако, подчеркивает исследователь, наличие пропасти между режимом и обществом чревато новым восстанием против элит [Там же].
Российский политолог А. Ю. Мельвиль также склонен рассматривать российский режим как «гибридный».
Так, анализируя политический процесс в России после избирательного цикла 1995-1996 гг., он указывает, что во многом (хотя не во всем) он близок к классическому транзитологическому понятию «демократуры», т.е. режиму, который ограничивает массовое политическое участие, но при этом дает определенный «зазор» для той конкуренции и того торга наиболее влиятельных элитных групп нынешней плутократии, какие происходят «под ковром», за фасадом формальных демократических институтов и процедур [10, с. 125-128].
Апогеем развития традиции «демократии с прилагательными» можно признать теоретические разработки немецких политологов В. Меркеля и А. Круассана, которые в 2000 г. в своей статье предложили концепт «дефектной демократии» [11, с. 7-15]. Для возможности идентифицировать различия между конституционноправовой и дефектной демократиями В. Меркель и А. Круассан считают необходимым дополнить концепт «полиархии» Р. Даля, который определял демократию как «соревнование, открытое для участия» [4, с. 11], третьим измерением в виде конституционно-правового критерия. Используя три критерия - конкуренция, участие и конституционализм - исследователи вывели шесть параметров, на основе которых можно определить политические режимы различных типов. К ним относятся: 1) легитимация господства; 2) доступ к господству; 3) монополия на господство; 4) притязание на господство; 5) структура господства и 6) способ осуществления господства. Представленные шесть критериев демократии выработаны с учетом центрального определения господства и могут быть сведены к трем измерениям: всеобщее избирательное право (критерии 1 и 2); эффективная монополия на господство со стороны демократически легитимированных правительств (критерии 3 и 4); либеральное правовое и конституционное государство (критерии 5 и 6).
По мнению немецких ученых, данные измерения позволяют провести два терминологических и аналитических различения. Во-первых, если один из указанных центральных критериев не действует, нельзя говорить о полноценной конституционно-правовой демократии. Такую демократию авторы определяют как «дефектную». Во-вторых, в зависимости от того, какой из критериев трех фундаментальных измерений конституционно-правовой демократии «поврежден», выявляется тип дефектной демократии. Прилагательное «дефектная» относится к недостаткам или ограничениям институциональных механизмов, которые создают институциональный минимум для реализации демократических критериев господства. Таким образом, по мысли В. Меркеля и А. Круассана, «дефектные демократии являются политическими режимами, отвечающими некоторыми, но не всем, центральным критериям ключевого концепта» либеральной демократии [11, с. 7-15].
Следуя данной логике, исследователи выделяют три подтипа «дефектных демократий», который они определяют как «исключающую демократию», «анклавную демократию» и «нелиберальную демократию». Россию немецкие политологи относят к подтипу «нелиберальных демократий». Их характерной чертой является нарушение конституционного принципа разделения властей, когда избранники народа нарушают взаимный контроль властей за счет действий в обход парламента или судебной власти. В. Меркель и А. Круассан указывают, что их понимание «нелиберальной демократии» отчасти согласуется с концептом «делегативной демократии» Г. О'Доннелла, однако именно в концепте немецких ученых наиболее четко показано, что этот подтип «дефектной демократии» характеризуется «повреждением» либеральной конституционно-правовой демократии [Там же].
Исследователи делают важный вывод о том, что «исторически конституционно-правовое государство и демократическое государство возникли отнюдь не одновременно. Как правовое государство не было в процессе своего формирования непосредственно связано с демократией, так и демократия не была в обязательном порядке конституционно-правовой» [Там же]. Это означает, что власть демоса, не ограниченная конституционными рамками, имеет совершенно особый тип демократии, отличный от понимания того, что определяется учеными как «конституционно-правовая» или «либеральная демократия». Демократия, не защищающая автономию индивида перед волей демократического большинства, несет в себе семена «тоталитарной демократии». В. Меркель и А. Круассан подчеркивают, что «напряжение между конституционализмом и суверенитетом демоса порождает конфликт между сохранением политической свободы и стремлением к политическому равенству граждан. Лишь конституционно-правовое самоограничение создает необходимые механизмы защиты от саморазрушения демократии вследствие “тирании большинства” (Токвиль) или от деспотического господства демократически легитимированных правителей» [Там же].
Между тем в политологическом сообществе все большее число ученых стали указывать на настоятельную необходимость разработки новой типологии политических режимов, адекватной современной политической реальности постсоветского мира. Существующие различного рода определения российского режима, использующие категории из разряда «демократий с прилагательными», не столько вычленяли отдельные типы новых режимов, сколько констатировали их несовершенства и уточняли степень их демократичности. Кроме того, с 2000 года на характер научных дискуссий большое влияние оказали складывающиеся новые политические реалии в России, связанные с действиями нового Президента РФ В. В. Путина. Ряд политологов увидел в его политическом курсе рецентрализации государства, проводившемся под лозунгом утверждения «диктатуры закона», завершение трансформации, политическую стабилизацию (стагнацию) или даже «откатную волну» демократизации к традиционным формам политико-властных отношений авторитарного типа. Например, Т. Е. Ворожейкина, используя методы сравнительного анализа, типологически «путинский режим» относила к «мексиканской модели партии-государства». Она указывала, что «в России уже полностью или частично воспроизведены следующие ее важнейшие составляющие: передача власти действующим президентом назначенному преемнику; устранение неопределенности, связанной с выборами; функционирование президентской власти как автономной и самодостаточной силы, полностью господствующей и в политике, и в обществе; формирование “партии власти”, монополизирующей административные ресурсы, поглощение, кооптация или политическая маргинализация всех остальных партий; полный контроль исполнительной власти над законодательной; вертикальный контроль федеральной исполнительной власти на региональном уровне; этатистский национализм с антизападным, антиамериканским оттенком в качестве идеологической основы режима» [1, с. 24-25].
О. В. Крыштановская на основе анализа кадровой политики В. В. Путина и статистически данных о рекрутации политических элит пришла к выводу о резком увеличении числа военных во власти, «милитаризации» российской элиты, и в связи с этим сделала предположение о трансформации политического режима в России в сторону «либеральной милитократии» [8, с. 158-180]. Исследовательница указывала, что «неоавторитаризм путинской милитократии сосуществует с плюрализмом мнений и частной собственностью. Демократические институты и свободы формально сохраняются, но федеральная власть чувствует себя все увереннее: исход согласительных процедур почти всегда заведомо известен, а итоги выборов прогнозируемы. Новая управленческая сеть, основу которой составляют военные, восстановила контроль практически над всеми ключевыми общественными процессами. Идет выхолащивание демократии, она приобретает характер имитации» [Там же].
Не все политологи согласились обозначать современный политический режим в России как авторитарный. В политологической литературе стала распространяться точка зрения, согласно которой либеральная демократия «неприемлема» для России в силу особенностей ее цивилизации. Например, Е. Б. Шестопал писала, что «стремление к централизации, к тому, чтобы все разнообразие взглядов было аккумулировано какой-то одной политической силой, есть наследие не столько даже советского прошлого, сколько российской политической культуры вообще. Я не уверена, что за этим стоит отчетливо выраженная авторитарная парадигма (хотя такой вариант не исключен) - вполне возможно, речь идет о специфической форме развития демократии, но демократии однопартийного толка» [16, с. 25-28]. Исследовательница считала возможным расценить российский политический режим как специфический вид «нелиберальной демократии» [Там же].
Таким образом, с 2000 г. все больше политологов признавали необходимость анализа российского политического режима не в категориях демократии, а в терминах авторитаризма. В этой связи наибольшую известность и признание в научном сообществе получила концепция «конкурентного авторитаризма», разработанная американскими политологами С. Левитски и Л. Вэйем, которые одни из первых призвали отказаться от использования различного рода категорий из разряда «демократий с прилагательными» применительно к тем режимам, которые однозначно не демонстрируют движение в сторону демократии. В этом случае такие определения, как «делегативная демократия», «полудемократия», «виртуальная демократия», «электоральная демократия», «нелиберальная демократия» и многие другие вводят в заблуждение относительно истинной траектории развития режимов, которые, очевидно, движутся в противоположном от демократии направлении. Кроме этого, политологи справедливо отметили, что подобные термины используются в качестве остаточных категорий и, как правило, скрывают важные отличия, существующие между авторитарными режимами [19, p. 52].
Концепция «конкурентного авторитаризма» предполагает выделение такого режима, который следует отличать как от развитой демократии, так и от консолидированного авторитаризма. С. Левитски и Л. Вэй исходят из того, что современный демократический режим может быть назван таковым только при условии соответствия им четырем основным требованиям: 1) регулярной ротации элит посредством свободных и справедливых выборов; 2) всеобщим избирательным правом; 3) защитой прав и свобод всех партий, общественных организаций, СМИ и граждан; 4) избранные народом политики находятся вне покровительства военных, бюрократии, криминала или других теневых групп.