Культурная гегемония, религия и Русская революция 1917 года
Т. Просич
Cultural Hegemony, Religion and the 1917 Russian Revolution
Tamara Prosich - Monash University, Melbourne (Australia)
The ambition of this article is to initiate an understanding of the Russian Orthodox Christianity at the time of the revolution in a way that is different from the classical approach which is often focused on its institutional side and limited to historical facts. Its main thesis is that rather than being an obstacle, Orthodox Christianity to some extent contributed to the revolution's success by providing familiar semantic background against which the majority of Russians interpreted, accepted and fought for the socialist ideals. It argues that Orthodoxy was the source of hegemonic cultural values and that it functioned as dominant, yet circuitous, semantic filter through which ideas surrounding the revolution were understood and appropriated by the masses. In constructing its argument the discussion relies on Antonio Gramsci's ideas about cultural hegemony, Iurii Lotman's concept of semiosphere and Ernest Bloch's theory about utopianism as a necessary element of radicalism.
Keywords: Russian revolution, Orthodox mysticism, Ernst Bloch, utopia, cultural hegemony, semiosphere.
В январе 1917 г., в годовщину Кровавого воскресенья 1905 г., спровоцировавшего первую русскую революцию, Ленин выступил с речью на собрании молодых рабочих в цюрихском Народном доме. В этой речи он утверждал, что события 1905 года - это пролог к общеевропейской революции, которая, по его мнению, неизбежно произойдет, если учитывать ужасы и страдания, вызванные Первой мировой войной 1. Слова Ленина оказались в некотором смысле пророческими, поскольку всего полтора месяца спустя произошло нечто, похожее на революцию; эти события были спонтанными и никем не возглавляемыми, однако они имели место снова в России. Позже случилась еще одна революция, российская промышленность оказалась в руках рабочих советов, большевики возглавляли правительство, а Ленин отказался от провозглашенной в цюрихской речи интернациональной повестки, заключив Брестский мир.
Можно только гадать, что бы случилось, если бы этот договор не был подписан и революционная Россия решилась бы пересечь свои границы с целью раздуть искры революционных волнений, которые в различных формах вспыхивали на большей части территории Западной Европы в течение нескольких следующих лет. Предоставленные самим себе, эти движения вскоре истощили свою энергию. Россия же сохранила революционный импульс и в 1921 г., после трех лет гражданской войны и присутствия почти 200 тысяч иностранных солдат, отправленных Западом для поддержки контрреволюционных сил, а также несмотря на серьезные сомнения Ленина в 1918 г. по поводу успеха революцииЛенин В.И. Доклад о революции 1905 года // Ленин В.И. ПСС. 5-е изд. Т. 30. М.: Политиздат, 1974. С. 306-328. "Абсолютна истина, что без немецкой революции мы погибли" (Ленин В.И. Седьмой экстренный съезд РКП(б) //Ленин В.И. ПСС. 5-е изд. Т. 36. М.: Политиздат, 1974. С. 1-76)., стала первой страной в мире, предпринявшей попытку создания общества, основанного на марксистских принципах.
Провал революций в Западной Европе доказал ошибочность тезиса Маркса о том, что "ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в недрах самого старого общества"Маркс К. К критике политической экономии [https://www.marxists.org/russkij/ marx/l859/critidsm_pol_econ/ol.htm, доступ от 14.08.2018].. Россия - единственная страна, в которой революция достигла успеха - была наименее промышленно развитой страной Европы, и большинство ее населения составляли крестьяне, а не рабочие.
Было множество попыток объяснить причины успеха революции в России. Например, Антонио Грамши в статье 1917 г. "Революция против "Капитала""Gramsci, A. (1917) "The Revolution Against `Capital'", Avanti! 24 December. объяснял этот успех социально-экономическими и политическими факторами. Безусловно, эти факторы были весьма значимыми. В "смутные времена", как сказали бы в России, вопросы неравенства и эксплуатации выходят на первый план. Однако все это не может объяснить массового принятия социалистической идеологии, без которого русская революция должна была закончиться так же, как и ее аналоги в Западной Европе: как героические, но неудачные попытки преодолеть социальную несправедливость.
При этом часто упускается из вида то обстоятельство, что Россия была не единственной страной, пострадавшей от ужасов Первой мировой войны и связанных с ней серьезных экономических проблем. В Италии, например, покупательная способность в 1917 г. была почти на 25% ниже, чем в 1913 г. В период с 1917-го по 1921 г. страна пережила нормирование хлеба, нехватку жилья, беспорядки, баррикады, расстрелы демонстрантов войсками, всеобщие забастовки с более чем 2 млн. участников, захваты заводов и формирование заводских советовClark, M. (1977) Antonio Gramsci and the Revolution that Failed, pp. 21-23. New Haven and London: Yale University.. Однако революции не произошло. По сути, большая часть написанных в тюрьме сочинений Антонио Грамши, особенно о культурной гегемонии, была попыткой понять причины, по которым западная революция, казавшаяся неизбежной, потерпела неудачу. Сравнивая Россию и Западную Европу, Грамши утверждал, что в России гражданское общество, которое он считал главной опорой культурной гегемонии, находится в "первозданном и желеобразном" состоянииGramsci, A. (1971) Selections from the Prison Notebooks of Antonio Gramsci, p. 238. London: Lawrence and Wishart.. Единственным механизмом власти, доступным нарождающейся буржуазии, было государство, и как только эта структура была уничтожена, все другие средства контроля обрушились вместе с ним. На Западе все обстояло иначе. Государство было просто "внешним рвом", за которым находилась мощная гегемонистская система, посредством которой правящие классы осуществляли ненасильственный контроль над социальным целымIbid.. Другими словами, можно было сотрясти государство, но никак не культурную гегемонию, оплот идеологического согласия, связывавшего правителей и управляемых.
При всей ценности идей Грамши нельзя не заметить некоторые изъяны в его логике. У его читателя может сложиться впечатление, будто в России была только система власти и не было ценностей, идеалов, установок, практик и всего остального, что мы обычно имеем в виду под трудноуловимым понятием "культура". Как если бы большевики столкнулись с вакуумом культурных ценностей, с культурной tabula rasa, - который они быстро заполнили своей социалистической идеологией в годы Гражданской войны. Все было, конечно, иначе. Россия не существовала без культуры и, соответственно, без такого фактора, как культурная гегемония; и, в равной степени, большевики не внедряли пролетарские культурные ценности в сознание миллионов людей (большинство из которых, кстати, не были рабочими) за столь короткий период.
Сам Грамши мучительно сознавал то обстоятельство, что революции могут происходить лишь в том случае, если идеалы революции признаны и приняты массами как свои собственныеПо сути, в этом и заключается теория Грамши, согласно которой рабочему классу необходимо выдвинуть собственных органических интеллектуалов. Последние должны создать контркультурную гегемонию рабочего класса, способную мобилизовать в нужный момент не просто ту или иную группу рабочих, но и большинство народа.. Отсюда следует, что для понимания успеха русской революции необходимо выйти за рамки привычных объяснений (слабое государство, плохое экономическое положение, действия большевиков) и обратить взор на так называемые "субъективные силы", или элементы культурной надстройки, которые не просто сочетались с социалистическими настроениями, но и питали революцию. И в этом поиске невозможно обойти стороной влияние религии как одного из таких факторов. Как хорошо знал Грамши, одновременно восхищавшийся религией и ненавидевший ее, последняя не ограничивается какой-то одной сферой общества. Как и социализм, религия - форма тотальной социальной практики, и в этом смысле она всегда является политической, а потому может быть либо союзником, либо врагом. Более того, в случае России религия могла стать одним из наиболее важных факторов, учитывая, что большинство населения было необразованным и что его взгляды, ожидания и поведение в основном определялись религиозным, а не каким-либо рациональным дискурсом.
Макс Вебер в своей работе "Протестантская этика и дух капитализма" утверждал, что кальвинизму удалось превратить конкретную концепцию мира в соответствующие практические нормы и тем самым способствовать развитию капитализма. Я бы хотела выдвинуть схожую гипотезу: одним из факторов, способствовавших успеху революции в России, были ценности православия. Последние сыграли роль квазипролетарского культурного семантического фундамента, на который люди смогли опереться в процессе интерпретации быстро меняющейся политической и социальной реальности. Именно благодаря этому фундаменту, они восприняли радикальную программу большевиков, оказали первоначальную поддержку этой программе и не отказались от нее в дальнейшем.
При всей внешней схожести с Вебером, моя гипотеза опирается на его идеи лишь постольку, поскольку я полагаю, что элементы культуры и, в частности, религия, выступают как активная историческая сила. В своей интерпретации взаимодействия религиозного и общественно-политического я опираюсь на идеи Юрия Лотмана о семиосфере и ее динамике. Семиосфера - это абстрактное и конкретное семиотическое пространство, которое является как предпосылкой взаимной переводимости между различными семиотическими системами (в данном случае политической и религиозной), так и катализатором их диалогаLotman, Yu. (2005) "On the Semiosphere", Sign System Studies 33(1): 208.. Перевод, обеспечивающий диалог и понимание между различными семиотическими системами, это всегда перевод неясностей на язык знакомых понятий"Понимание - это всегда перевод неизвестного на язык известных понятий"
(Лотман Ю. Непредсказуемые механизмы культуры. Таллин, Эстония: TLU Press,
2010. С. 166). Thoreau, H.D. (1961) The Heart of Thoreau's Journals, p. 212. New York: Dover Publications.; как писал Г.Д. Торо, "мы слышим и воспринимаем только то, что уже наполовину знаем"11. В моей интерпретации православие во времена революции выступало в качестве знакомого языка, который обеспечивал семантически "уже наполовину известный" фон, способствовавший переводу и пониманию радикальных идей простыми людьми.
Предлагая свою гипотезу, я не собираюсь обсуждать прото-социалистические идеи в Священном Писании (например, общинный образ жизни первых христиан, предпочтение, которое Иисус отдавал маргиналам и беднякам, и т. д.), то есть следовать традиционному подходу к христианству как источнику вдохновения для левого радикализмаPutnam, G. (1977) Russian Alternatives to Marxism: Christian Socialism and Idealistic Liberalism in Twentieth-Century Russia. Knoxville: The University of Tennessee Press; Negrov, A.I. (2005) "An Overview of Liberation Theology in Orthodox Russia", HTS Teologiese Studies/Theological Studies 61(1, 2): 327-345; Pisiotis, A. (2006) "Christian Socialist Views among Orthodox Parish Clergy in the Twilight of the Romanovs", Logos: A Journal of Easter Christian Studies 47(3, 4): 7-28.. Библейские идеи, безусловно, способствовали становлению квазипролетарской культурной гегемонии в России, однако не эти идеи отличают православие от других направлений христианства. Не собираюсь я говорить и о мессианском характере русской революции, как это делал Николай БердяевBerdyaev, N. (1971) The Russian Revolution. Ann Arbour: University of Michigan Press; Berdyaev, N. (1972) The Origin of Russian Communism. Ann Arbour: The University of Michigan Press [рус. издание: Бердяев Н. Истоки и смысл русского коммунизма. М.: Наука, 1990].. Напротив, меня интересует то, как мистический аспект православия, часто считающийся его differentia specifica - его видовым отличием от других христианских традиций, участвует в исторических изменениях.Fairbairn, D. (2002) Eastern Orthodoxy through Western Eyes, pp. 5-7. Louisville: Westminster John Knox Press; McLellan, D. (1987) Marxism and Religion: A Description and Assessment of the Marxist Critique of Christianity, pp. 89-92. New York: Harper & Row.
Намерение соединить русскую революцию 1917 г. с православным мистицизмом может показаться странным, тем более что православная склонность к мистицизму часто рассматривается в качестве одной из причин экономической и политической отсталости России к моменту революцииMcLellan, D. Marxism and Religion, pp. 90-91.. Однако опыт XX в. показывает, что революцией движет не столько историческая необходимость, на которую уповал Маркс, сколько, как сказал бы Эрнст Блох, "принцип надежды", то есть некий предвосхищающий утопический "драйв", который часто и не вполне рационален, и не рационализирован, и который возникает в результате слияния, с одной стороны, внешних, поднимающихся, как на дрожжах, возможностей - или, по выражению Блоха, "еще - не-закрытости" "диалектико-материалистически опосредованной новизны", - а с другой, сознательных желаний, поднимающихся изнутриBloch, E. (1986) The Principle of Hope. Volume One, p. 197. Cambridge: MIT Press.. Проще говоря, революции происходят не только тогда, когда общество переживает состояние смятения, но и тогда, когда люди чувствуют себя не закрытой, фиксированной реальностью, но открытой "реальностью-в-процессе". Как пишет Блох, именно в этих условиях чаемое будущее "не приходит к человеку в виде судьбы, но сам человек преодолевает будущее и входит в него с тем, что является его собственным" Ibid, p. 198.. Мне представляется, что именно это и произошло во время русской революции: человек осмелился присвоить себе будущее. Однако это будущее было не будущим исторически обусловленного человека, а утопическим будущим человека, увиденным через мистические линзы православия.
Прежде чем перейти к рассмотрению мистических аспектов православия и их возможного вклада в успех русской революции, необходимо сделать несколько методологических и эпистемологических разъяснений. Данное исследование не претендует на то, чтобы быть исторической реконструкцией, пусть даже мой анализ частично опирается на историю некоторых понятий. Не претендую я и на то, чтобы дать какие-то окончательные ответы на вопрос о роли православия во время революции или в период ее подготовки. Цель моей работы - предложить понимание русского православия, отличное от классического подхода, который зачастую сводится к интерпретации легкодоступных исторических фактов. Я не ищу следов прямого влияния православия на революционный активизм; я рассматриваю его косвенное значение в качестве источника гегемонистских культурных ценностей и, соответственно, доминирующего семантического фильтра, через который транслировались, понимались и принимались идеи, сопровождавшие революцию.