Второе разъяснение касается обсуждения особенностей православного мистического богословия. Во времена революции дискурсивное знание православного богословия ограничивалось образованной элитой, и с точки зрения актуальности и прямого влияния можно поставить под сомнение обоснованность рассмотрения такого рода знания в исследовании, посвященном религии простого народа. Однако вопрос о том, насколько глубоко народные массы были погружены в тонкости православного мистицизма, не имеет для данной работы принципиального значения. Цель моего анализа - не доказательство наличия прямой причинно-следственной связи между православием и русской революцией, что предполагает широкое распространение знаний и глубокое понимание православного богословия. Скорее, речь идет о том, что можно было бы назвать интуитивным знанием, или осведомленностью, полученной в силу повседневного соприкосновения с мистическими аспектами православия, понимаемыми в самом широком смысле - как все, что воспринимается в качестве места встречи повседневного и божественного. В этом смысле православие является мистическим не только благодаря исихазму, наиболее очевидному его мистическому проявлению, но и благодаря своим иконам, богослужению, пониманию некоторых нетрадиционных форм поведения как проявлений неиссякающего божественного благословения - как, например, в случае с юродивыми или странниками, в которых видели своеобразные иконы Христа, что довольно часто можно встретить в типовых проповедях XIX в.Lindenmeyr, A. (1996) Poverty Is not a Vice: Charity, Society and the State in Imperial Russia, p. 10. Princeton: Princeton University Press. Именно такое совмещение трансцендентного и имманентного в пространстве этого мира и является проявлением православного утопизма и мистицизма. Знакомство с подобной утопической мистикой не предполагает владения интеллектуальной софистикой, а является логическим следствием религии в том ее виде, в каком она существовала и проживалась в повседневной жизни. Простые люди в России, безусловно, не были знакомы с богословскими учениями, лежавшими в основании православного мистицизма, однако они имели интуитивное представление о нем. Именно эти интуитивные знания, полученные в результате повседневных столкновений с различными проявлениями православного мистицизма, были тем семантическим фоном, ориентируясь на который простые люди интерпретировали идею революции.
* * *
На Западе о православии известно мало. Зачастую оно воспринимается как простая вариация его западных аналогов, отличающаяся лишь незначительными деталями. Различия, однако, очень глубокие. Для православия характерно иное понимание Бога, первородного греха, греха как такового, откровения, времени и многих других концептов, и все это соединяется именно в мистическое, но в то же время динамичное и очень посюстороннее видение мира. Если говорить в перспективе, заданной Блохом, то самое важное здесь заключается в том, что православное богословие никогда не заканчивается эссенциалистским пониманием - ни человека, ни Бога, ни мира. Все не пребывает в бытии, а находится в становлении, везде не стасис, а экстасис 19. Человек, мир, Бог и его утопическое царство - все это предстает как интерактивные процессы между трансцендентным и имманентным, или, другими словами, историческим и вечным 20. война экономический революция
Вместо того, чтобы определять человека в платонических терминах как абстрактную, вечную и нематериальную душу, единственной земной задачей которой является исполнение божественных заповедей и чаяние того, что человек, совершив онтологический скачок от жизни к смерти, войдет, наконец, в утопию, православная теология рассматривает человечество в гораздо более конкретных понятиях. Человек есть неразрывное единство души и тела, его цель в этом мире и в истории - не просто ждать Царства Божьего, но стать подобным Богу, обожествить- ся или, другими словами, активно переживать Царство Божье, что не требует обмена жизни на смерть или этого мира на какой-то другой 21. Кроме того, в силу представления, что Бог не яв-
19. Как, например, в случае с одним из самых популярных иконописных образов - Лествицей Божественного восхождения, по которой происходит постоянное движение вверх (и частое падение вниз).
20. Наилучшим отражением этой интерактивности является сама литургия, в которой люди участвуют совместно с божественным.
21. Дать ссылки на православные теологические источники - непростая задача. Православные богословы, верные своей вере в то, что все находится в процессе становления, так до сих пор и не создали систематическую теологию наподобие "Суммы теологии" Фомы Аквинского. Мое краткое введение в православное богословие опирается на следующие работы: Florovsky, G. (1932) "The Work of the Holy Spirit in Revelation", The Christian East 13(2): 49-64; Lossky, V. (1997) The Mystical Theology of the Eastern Church. Crestwood: St. Vladimir's Press; Lossky, V. (1997) In the Image and Likeness of God. Crestwood: St. Vladimir's Press; Meyendorff, J. (1979) Byzantine Theology: Historical Trends and Doctrinal Themes. New York: Ford- ham University Press; Zizioulas, J. (1985) Being as Communion: Studies in Person- hood and the Church. Crestwood: St Vladimir's Press; Russell, N. (2009) Fellow Workers with God: Orthodox Thinking on Theosis. Crestwood: St Vladimir's Press; Ware, K. (1995) The Orthodox Way. Crestwood: St Vladimir's Press. Также я опираюсь на ряд дореволюционных работ: Св. Василий Калика // Полное собрание русских летописей. Т. 6. Санкт-Петербург: Эдуард Прац, 1853; Петров Г. Евангелие как основа жизни. М.: Православное братство святого апостола Иоанна Богослова, 1997 [1898]; Тихон Задонский (2015) Собрание сочинений. Т. 1. Москва: Директ-медиа; Иоанн Кронштадтский. Золотые слова о значении веры православной. Санкт- Петербург: Фонд святителя Василия Великого, 1996; Иоанн Кронштадтский. Моя жизнь во Христе. Т. 1. 1893; Иоанн Кронштадтский. Простое евангельское слово. М.: Отчий дом, 2009; Тихомиров Д. Св. Григорий Нисский как моралист: этико-историческое исследование. Могилев на Днепре: ^оропечатня и литография Ш. Фридланда, 1886; Мартынов А.В. Учение св. Григория Нисского о природе делается совершенно отделенным и непознаваемым существом и что схождение Святого Духа в день Пятидесятницы не было единичным событием, как это понимается в западном христианстве, но является продолжающимся процессом 22, в православии утопическое будущее просачивается в историю и взаимодействует с ней на разных уровнях. Монахи пытаются заглянуть в него, используя специальные практики созерцания, тогда как для простых людей каждая литургия должна в идеале быть предвосхищением будущей harmonia mundi (мировой гармонии). Однако литургическое предвосхищение связано не столько с предполагаемым присутствием Бога, сколько с обязательно общинным характером богослужения. Литургия не может совершаться в пустой церкви, и именно присутствие общины, в конечном счете, низводит Бога и утопию в этот мир.
В обоих случаях происходит наложение друг на друга трансцендентного совершенства и исторического несовершенства. И в обоих случаях мы видим, что реализация будущей утопии и участие в ней зависят не только от воли Бога, но и от решимости и непоколебимой приверженности народа к стремлению быть с Богом, активно устраняя основные препятствия на пути к нему, то есть собственные индивидуалистические и эгоистические желания и наклонности. Упорство в желании быть с Богом через полный отказ от собственной значимости - суть утопического православного мистицизма. В русском языке это целенаправленное стремление к утопии обозначается специальным термином: подвиг. Подвиг - это понятие, прочно укоренившееся как в религиозной, так и в светской сфере, но его изначальный смысл религиозен: оно указывает на потенциал православного мистицизма быть семантической опорой, на которой основывалось понимание простыми людьми революции и тех усилий, которые необходимо предпринять для достижения революционных идеалов.
С этимологической точки зрения, слово "подвиг" - производное от глагола "двигать", а "подвигать" - значит возобновлять человека: опыт исследования в области христианской философии IV века.
Задержанное движение/развитие/изменение. В религиозных текстах XI-XVI вв. богословские значения подвига определяются через понятия "движения", "стремления", "старания", "борьбы", "сильного устремления", "великого и трудного дела". Зачастую эти слова являются церковнославянскими переводами ряда греческих понятий, связанных с усилием, борьбой и продвижением вперед. Выражение "без подвига" означает отсутствие движения, изменения, пребывание в неизменном состоянииСрезневский И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. 2. Санкт-Петербург: Императорская академия наук, 1902. С. 10311034; Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 3. Санкт-Петербург: М.О. Вольф, 1907. С. 167..
До XIX в. понятия "подвиг", "подвижничество" и "подвижник" ассоциировались почти исключительно с монашеской жизнью, библейскими событиями, святыми, мучениками и аскетами. Самыми популярными и широко известными подвижниками были раннехристианские святые, такие как Алексий, человек Божий, св. Филарет, Мария Египетская, а также русские святые Борис и Глеб, Сергий Радонежский, Нил Сорский. В XIX в. понятием "подвижник" стали обозначать не только почти все значимые и официально признанные религиозные фигуры прошлого и настоящего, но и бесчисленных святых странников, в основном простых людей, которые, живя за счет подаяния и находясь в постоянном движении между монастырями, церквами и другими святыми местами, пытались подражать библейской заповеди из Мф. 19:21 и Лк. 12:33: "если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною"Рассказы из жизни христианских подвижников / ред. Б. Алмазов. М.: П. Бахметев, 1865; Русские святые и подвижники православия. Историческая энциклопедия / ред. О. Платонов. Можайск: Институт русской цивилизации, 2010; Berdyaev, N. (1948) The Russian Idea, pp. 199-200. New York: MacMillan Company [русск. издание: Бердяев Н. Самопознание. Русская идея. М.: Эксмо, 2009]..
В XIX в. слово "подвиг" - наряду со многими другими типично религиозными понятиями, такими как "страстотерпцы", "жертва", "святой" - мигрирует в светскую сферу. Там оно становится политически заряженным словом, ассоциирующимся с подрывной и революционной деятельностью. Это понятие использовалось, например, при описании восстания декабристов и действий подпольных организаций, причастных к покушениям на царя и видных государственных деятелейTrigos, L. (2009) The Decembrist Myth in Russian Culture, p. 22. New York: Palgrave MacMillan; Henry, P. (1983) "Imagery of podvig and podvizhnichestvo in the Works of Garshin and the Early Gor'ky", The Slavonic and East European Review 61(1): 139159.. В знаменитом стихотворении Алексея Плещеева 1846 г. "Вперед!"Первые четыре строки: "Вперед! Без страха и сомненья / На подвиг доблестный, друзья! / Зарю святого искупленья / Уж в небесах завидел я!". понятие "подвиг" превратилось в метафору революционной борьбы.
Судьба стихотворения Плещеева свидетельствует о той трансформации, которой подверглись религиозные идеи. По этой причине оно заслуживает большего внимания. Стихотворение, призывавшее людей к подвигу, сразу же стало пользоваться успехом у левой интеллигенции, называвшей его русской Марсельезой (хотя по содержанию оно было гораздо более радикальным). Его читали на собраниях, студенты знали его наизусть, образованные люди упоминали его в письмах; эти стихи клали на музыку, а заговорщики пели их в момент арестаПустильник Л. "Русская марсельеза" и ее автор // Вопросы истории. 1966. № 11. С. 206-210.. Нередко фрагменты этого произведения включались в иные литературные сочинения революционной направленности, как, например, в случае с "Песнью рабочих", опубликованной в 1897 г. в нелегальном издании одной из самых первых радикальных рабочих организаций - Южно-русского рабочего союза. Два первых предложения были из плещеевского "Вперед!" (Вперед! Без страха и сомненья / На подвиг доблестный, друзья!), но за ними следовали совершенно новые строки о солидарности рабочих, и заканчивалось все клятвой следовать "завету" Маркса рабочим и парафразом знаменитого лозунга "Рабочие всех стран, объединяйтесь" из Коммунистического манифестаАноним. Песнь рабочих. Неопубликованное (1897). ГАРФ (Государственный архив Российской Федерации). Ф. 1741-1-12876, нелегальные листовки 1862-1917.. Помимо первых двух строк, эти два произведения сближала революционная бравада, однако язык их различался. "Вперед!" было переполнено религиозными метафорами и образами ("подвиг", "святое искупленье", "небеса", "жрецы греха", "кумир", "блажен", "путеводная звезда", "святая истина"), тогда как в "Песне рабочих" только слова "подвиг" и "завет" имели бесспорно религиозное звучание, которое к тому же было приглушено совершенно нерелигиозным языком остальной части стихотворения.
К началу ХХ в. семантическая трансформация "подвига" и его перемещение из религиозной сферы в социальную, где оно стало обозначать политический радикализм, были настолько успешными, что в 1909 г. Сергей Булгаков счел необходимым разъяснить разницу между революционным героизмом и христианским подвижничествомБулгаков С. Героизм и подвижничество (Из размышлений о религиозной природе русской интеллигенции) // Вехи. Из глубины. М.: Правда, 1991.. Усилия Булгакова по разграничению этих понятий остались без внимания. Несмотря на то, что сборник "Вехи", в котором Булгаков опубликовал свою статью о политическом радикализме и подвиге, был издан тиражом более 16 тыс. экземпляров, в годы Гражданской войны в выступлениях, призванных укрепить революционный дух и подчеркнуть достижения Красной Армии, революцию часто называли именно "подвигом"См., например, выступления Михаила Калинина в 1919 г. на партийном съезде в Выборгской губернии и на митинге в Кронштадте (Калинин М. Избранные произведения в четырех томах. Т. 1. М.: Государственное издательство политической литературы, 1960. C. 147, 155)..
Эта семантическая трансформация религиозного смысла в политический ставит прежде всего вопрос о том, что являлось общей основой - "инвариантной информацией""Семиотические трансформации - это замена знаков, кодирующих сообщение, знаками из другого кода, сохраняющая (насколько это возможно в условиях энтропии) инвариантную информацию по отношению к изначальной системе координат" (Ludskanov, A. (1975) "A Semiotic Approach to the Theory of Translation", Language Sciences 35: 7). - религиозного кода православного мистицизма и светского кода политического радикализма - основой, которая сделала возможным семантическое отождествление "подвига" и революции? Согласно Питеру Генри, этой "инвариантной информацией" был самоотверженный идеализм и нравственный ригоризм, которые были свойственны как религиозным подвижникам, так и революционе- рамHenry, P. "Imagery of podvig and podvizhnichestvo", p. 140-141.. Это предположение верно, но лишь в той мере, в какой для подвижников эти качества являются общехристианскими требованиями и, следовательно, неотъемлемой частью подвига. В этом смысле они - лишь отправная точка для подвига, но никак не те качества, которые позволяют с легкостью отождествить их с радикализмом, инициативностью и динамизмом, присущими революционности. Однако подобное отождествление возможно, если мы будем понимать подвиг, а также революцию, как то, что требует чего-то выдающегося, выходящего за пределы всех ожиданий, связанных с традиционным и устоявшимся. В конечном счете, это означает проблематизацию, подрыв и отрицание существующего на всех возможных уровнях и во всех возможных формах. Скорее всего, именно этот радикализм выхода за рамки интуитивно переживался в качестве "инвариантной информации" и общего семантического основания религиозного кода подвига и политического кода революции.