прочими "христианами и неверными", представить их просто гражданами одной из сверхдержав, да еще к которой у алжирцев поднакопилось претензий со времен существования СССР
(кстати, с 1990 г. в Алжире "не учитывается" долг бывшему
СССР в 4 млрд. долларов). Нападения на иностранцев, участившиеся с осени 1993 г., в основном — со стороны ВИГ, обрушились и на граждан России. "Если будет угодно Аллаху, все иностранцы, русские и французы, будут зарезаны как бараны" — гласило послание террористов, присланное в декабре 1993 г. в российское торгпредство. К этому времени уже были убиты трое россиян, в том числе два офицера-инструктора летной школы в Лагуате. Власти искали убийц среди "афганцев" в жилом комплексе близ столицы, прозванном "Пешавар" за обилие среди его жителей исламистов, обучавшихся в Пакистане и сражавшихся впоследствии в рядах афганских моджахедов. Большинство россиян осталось на месте, но убийства продолжались. Поэтому в августе 1994 г. МИД России призвал ускорить отъезд российских специалистов и их семей. 2600 из 3 тыс. чел уехали. Все три русские школы были закрыты. К этому времени уже погибли 9 россиян, 2 белоруса и 1 украинец, 5 россиян получили тяжелые ранения [21].
Однако, несмотря на крайне тяжелые условия российскоалжирское сотрудничество продолжается. Наши специалисты продолжают трудится на металлургическом комбинате ЭльХаджар, на химическом комбинате Асмидаль и плотине ЗитЭмба на востоке Алжира, на строительстве плотины Тилездит, которая обеспечит не двухразовое в неделк), как сейчас, а ежедневное снабжение водой столицы Алжира. В 1996-1997 гг. российская колония в Алжире даже увеличилась с 400 до 650 чел. В Алжире также живут 950 гражданок СНГ (в основном России), ранее вышедшие замуж за алжирцев. И хотя объем сотрудничества и торговли ныне - минимальный, стоит помнить, что алжирская армия на 90% оснащена советской техникой, следовательно испытывает постоянную потребность в российских инструкторах и советниках, в поддержании квалификации своих специалистов, в поставках запчастей и модернизации имеющегося вооружения. По данным прессы, военное сотрудничество значительно превышает по объему прочие внешнеторговые связи России и Алжира [22].
Нынешний трудный этап ранее столь плодотворно развивавшихся отношений между нашими странами — явление временное. Не только все правительства и правители независимого Алжира, но и многие деятели оппозиции, в частности —
вождь ИФС Аббаси Мадани, всегда высказывались за развитие и укрепление двусторонних связей. Думается, что каким бы ни был исход нынешней борьбы в Алжире, любая власть в этой стране, руководствующаяся национальными интересами, будет объективно стремится к налаживанию взаимодействия с Россией. Это определяется долгой историей наших отношений, наработанным потенциалом нашего экономического, культурного и военного сотрудничества, географией, исключающей какую-либо почву для территориальных или иных претензий и опасений, заинтересованностью Алжира в опоре на великую державу, не имеющую гегемонистских замыслов или колониальных поползновений в регионе Средиземноморья, заинтересованностью России в восстановлении своего исторического влияния в арабских странах, особенно - имеющих богатый опыт сотрудничества с нами.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
История Алжира XX в. — это сложный путь большой и многообразной страны, принадлежащей к арабо-исламской цивилизации, от бесправной колонии Франции к суверенному государству, играющему значительную роль в арабском мире, мире ислама, в Африке и бассейне Средиземноморья. Степень колониального подчинения Алжира в течение 132 лет, в том числе 62 лет XX в., была столь абсолютна, что заселившие Алжир в XIX в. европейцы "алжирцами" называли себя, а не коренных жителей. Даже накануне падения колониального режима, они считали, что в Алжире они — "у себя дома" и что, как говорил сам де Голль, "независимость — это насмешка... и мы хотим, чтобы здесь не было никакой независимости" [1]. Культура алжиро-европейцев, несмотря на преобладание среди них испанцев, итальянцев, евреев, мальтийцев, швейцарцев, в меньшей степени — эльзасцев, корсиканцев и басков, была все же специфической частью французской культуры. Сами они, даже сохраняя в быту язык предков и другие этносоциальные особенности, считали себя не только "французами в полной мере" (как по соображениям политической тактики назвал алжирцев в 1958 г. де Голль), но и "лучшей" их частью, всегда рьяно отстаивая свои права именно французских граждан.
Примерно к началу XX в. алжиро-европейцы консолидировались в особую этническую группу, существование которой само по себе явилось любопытным примером и результатом межцивилизационных контактов, характерных для Средиземноморья еще с древности. Самовыражение этой группы в литературе и искусстве, особенно в творчестве писателей "алжирианистов", провозглашавших свою "эстетическую автономию" в рамках т.н. Североафриканской школы 20-30-х годов, обогатило французскую литературу, дав ей Альбера Камю, Эмманюэля Роблеса, Робера Рандо ("французского Киплинга"), Жюля Руа. Вместе с тем "алжирианисты" объективно (а некоторые и лично) помогли становлению национальной литературы Алжира на французском языке, сыгравшей значительную роль в развитии национального и гражданского самосознания алжирцев, их взгляда на мир, их приобщения к идеалам свободы, демократии, гуманности и прогресса. Впоследствии отмечалось, что эта "антифранцузская литература на французском языке..., литература протеста и возмущения, хотя и вдохновляется французской литературной традицией, ...
глубоко оппозиционна французскому политическому и культурному колониализму" [2].
Однако это выяснилось позже, в 50-60-е годы, а в начале этого процесса, в 20-30-е годы, никто не ставил под сомнение укорененности европейцев в Алжире. Тогда многие из них с детства знали алжирский диалект арабского языка (особенно испанцы и итальянцы — в сельской местности, евреи и мальтийцы — в городах), французский язык становился языком образованных алжирцев, а в Орании многие из них знали еще и испанский, тем более что здесь были нередки смешанные браки алжирцев и испанцев. "Ныне 500 тыс. туземцев, — писал в 1930 г. алжиро-европеец Ф.Редон, — бегло говорят, читают, пишут по-французски, осваивают наши привычки, инструменты, даже лекарства". Всего же французским так или иначе владело не менее 1/6 алжирцев. Все это рождало иллюзии, подобные формуле 1935 г. алжиро-европейского литератора Габриэля Одизио о том, что в Алжире "создана Франция" из "синтеза прибрежных рас, скрепленных французской культурой", к каковым он относил "лангедокцев, провансальцев, каталонцев, корсиканцев, андалусцев, неаполитанцев, мальтийцев, арабов и берберов" [3]. Эта среда продолжала формироваться и далее, по мере распространения среди алжирцев франкоязычного образования. Она послужила если не основой, то каким-то оправданием упоминавшейся теории М.Тореза о якобы "единой алжирской нации", складывающейся "на основе двух десятков рас", в числе которых упоминались как арабы, берберы и турки, так и французы, испанцы и итальянцы. В 30- 40-е годы эта теория даже играла объективно положительную роль, подчеркивая самобытность алжирской нации (от которой тогда открещивались по тактическим соображениям многие будущие лидеры националистов типа Ф.Аббаса) и отвергая тезис: "Алжир — это Франция". К тому же она, как считала АКП даже в 1958 г., "открывала... оригинальный путь к решению проблемы европейского меньшинства" [4]. Однако жизнь показала, что такой путь избрали для себя после 1962 г. менее 8% алжиро-европейцев [5].
Тем не менее, длительное их пребывание на алжирской земле, а Алжира — в орбите многообразного влияния Франции, так же, как возникшие вследствие этого вполне реальные элементы культурного синтеза, не прошли даром. Степень ассимилированности французским влиянием для интеллигенции и вообще образованных алжирцев оказалась значительно выше, чем в соседних Тунисе и Марокко, где все французское усваи-
валось без утраты своего культурного наследия, своих традиций и связей с арабо-исламской цивилизацией. Читать и писать в 1962-1963 гг. по-французски могли 400 тыс. человек, а поарабски 200 тыс. человек. Даже в 1970 г. среди грамотных алжирцев были 712 тыс. франкоязычных, 466 тыс. арабоязычных и 841 тыс. двуязычных. Это не удивительно: только к 1980 г. удалось на 98,7% "алжиризировать" кадры учителей начальной школы, однако иностранцы продолжали составлять 23% преподавателей средней школы и 47% — высшей. В 1981-1982 гг. обучение на арабском языке в начальной школе вели 66704 человек (из 94216), в средней школе — 23516 человек (из 46196), в вузах — 1388 человек (из 9778) [6]. Иными словами, даже через 20 лет после получения независимости арабский литературный язык, в колониальные времена считавшийся "иностранным", так и не стал господствовать в культурной жизни страны и оставался недоступным как для получавших франкоязычное образование, так и для неграмотного большинства (75% населения в 1965 г., 63% - в 1975 г., 50% - в 1985 г.), говорившего на различных арабских (или берберских) диалектах и практически почти не понимавшего литературный арабский. В то же время функции языка межрегионального (например, уроженцев запада и востока, гор и пустынь) или межэтнического (арабов и берберов, алжирцев и неалжирцев) общения выполнял французский язык, на котором (не всегда правильно) говорила и часть неграмотного или малограмотного населения страны (в 1966 г. не менее 6 млн. из 11,5 млн. человек), еще чаще прибегавшая к "сабиру", т.е. к смеси арабо-ал- жирского диалекта с французским языком, иногда — с дополнением кабильских, испанских, итальянских слов и фраз [7].
Все это, безусловно, создавало у алжирцев своего рода комплекс "офранцуженности", от которого все они — от главы государства до человека с улицы — стремились избавиться с первых дней обретения независимости. Но реализовать это было не просто. За тридцать с небольшим лет нельзя было изжить последствия 132-летнего господства Франции. К тому же, весь период после 1962 г. был ознаменован лишь политической независимостью. Экономическая зависимость от Франции сохранялась, хотя и слабела. Даже в 1990 г. на долю Франции приходилось 24,7% импорта и 13,5% экспорта Алжира. Причем уменьшение доли Франции в основном шло за счет увеличения доли Италии (14,5% импорта и 20,3% экспорта Алжира в 1990 г.) и других партнеров Франции по Европейскому сообществу, которые в общем итоге контролировали