Материал: Ланда Р. Г. - История Алжира. XX век - 1999 (текст поверх изображения)

62,1% импорта и 61,7% экспорта Алжира, т.е. почти столько же, сколько контролировала Франция до 1962 г. Характерно,

Франция умело использовала сохранившиеся позиции французского языка и французской культуры в Алжире, добившись особого статуса для своей прессы (пресса в Алжире делилась на национальную, французскую и иностранную), широко распространяя в Алжире свою литературу, газеты, кинофильмы, телепередачи, присылая в страну своих специалистов, преподавателей, экспертов и советников, военных и полицейских инструкторов, одновременно уделяя большое внимание обучению, стажировке и переподготовке во Франции алжирских руководящих (и не только) кадров в таких решающих областях, как администрация, полиция, экономический менеджмент и военное дело, образование, искусство.

Таким образом, алжирцам не удалось избавиться от комплекса "офранцуженности", который слишком многие в стране воспринимали только как негативное "наследие колониализма", замалчивая позитивные аспекты роли французской культуры в Алжире. Только обладатели французских дипломов помнили, что благодаря Франции и французскому языку алжирцы познакомились с достижениями европейской культуры, науки и техники, открыли для себя многое в мировой цивилизации, что помогло им, кстати, осознать и свое место в мире. "Алжирская революция — говорил в 1984 г. министр культуры А.Мезиан — не только революция алжирцев, но и достояние всего человечества" [9]. Этот мондиалистский подход, противопоставлявшийся узкому национализму, был связан и с революционным романтизмом Бен Беллы, и с националпрагматизмом Бумедьена и с гибким оппортунизмом Шадли. "Речь не идет о том, чтобы отвергнуть французский язык, который Алжир считает окном в мир" — так изложил эту позицию видный идеолог исламского реформаторства и министр Ахмед Талеб аль-Ибрахими в 1970 г. Еще более откровенно руководство АНДР высказалось в 1975 г.: "Арабизация не ставит целью лишить средств к существованию целую категорию граждан, т.е. получивших образование на французском языке" [10].

Правящие круги Алжира, желая арабизации и в целом проводя ее, в то же время старались занимать взвешенную позицию, исходя из влиятельности франкоязычия в верхах

буржуазии и интеллигенции, его явного преобладания среди бюрократии и офицерства, хозяйственных и технических кадров, заинтересованности Алжира в быстрейшем усвоении достижений НТР и вообще современной техногенной цивилизации. Правда, были попытки использования в этой связи английского и русского языка, но они большого распространения не получили, ограничившись узкими сферами применения. Более того, в 70-е годы примирять универсализм и национализм, традиции и современность стало все более сложно. "Речь идет о том, чтобы... утвердить одновременно нашу приверженность к собственному культурному наследию и нашу веру в способность алжирского народа к адаптации и все более смелому восприятию современного мира" - провозглашала Национальная Хартия 1976 г. Однако реализовать этот тезис становилось все труднее по мере вытеснения насаждавшегося сверху национал-прагматизма более понятным социальным низам исламизмом снизу. При этом мало помогали попытки интерпретации ислама в духе "культурного прогрессизма" (например, высказывания министра по делам религии Мулуда Касима: "надо вернуть мечети ее главную функцию распространителя культуры и науки") [11].

Бумедьен еще мог противостоят^» исламизму, в том числе — упирая на враждебность мусульманских низов к спекулировавшим на исламизме представителям феодально-клерикальной и буржуазно-бюрократической элиты типа шейха Хайраддина (главы фундаменталистской ассоциации "Аль-Кыям") или Ахмеда Каида. "Если мечеть, — говорил Бумедьен, — используется для защиты несправедливости, эксплуатации и рабства, то она будет не мечетью ислама, а мечетью, разрушающей ислам". Шадли этого делать уже не мог, в основном ограничиваясь разговорами о "провозглашенной исламом социальной справедливости" [12]. К тому же, его непоследовательность и метания от попыток приспособиться к исламизму и даже обойти его "справа" к открытому с ним противоборству, лишь способствовали дальнейшему размыванию позиций официальной идеологии, и без того подорванных экономическим, политическим и моральным крахом режима.

Дальнейшее развитие событий окончательно дискредитировало ФНО, а вместе с ним — ту политическую модель общества, которую ФНО создал и называл "социализмом", в рамках которого, однако, авторитарный централизм возродившегося национального государства последовательно смещал акценты социальной ориентации с революционного демократизма к

национал-бонапартизму и, наконец, к бюрократическому капитализму. Образовавшийся вследствие банкротства ФНО идейный вакуум в обстановке все возраставшей социальной напряженности, экономического хаоса и политической дезориентации привел к небывалому и во многом неоправданному обострению противоречий между современной и традиционной частями общества, между стариной и новью в его духовной жизни, между наследием предков и надеждами потомков. Результатом такого обострения и стала предельная поляризация, достигшее высочайшего накала черно-белое размежевание социокультурных составляющих алжирского общества, выразившееся в непримиримом антагонизме исламизма и модернизма в Алжире.

Речь идет именно о модернизме, ибо противостоящая исламистам часть алжирского общества включает в себя не только "офранцуженных", но и армию, значительная часть кадров которой обучена арабскими специалистами (в Алжире и за рубежом), а также все возрастающую фракцию народа, получившую двуязычное арабо-французское образование. В то же время исламизм в Алжире, как выясняется, тоже не един не только в политическом, но и в социокультурном плане, охватывая, наряду с арабо-мусульманами, также и часть берберов, и часть (особенно неграмотную) обездоленных, не имеющих представления об арабской культуре и шариате, но пользующихся в быту "сабиром" и испорченным французским, а также — вполне современных и широко образованных людей, владеющих многими языками и дипломами университетов Европы и Америки.

Все это говорит о том, что гражданская война в Алжире — не классовая, не этническая, не религиозная и даже не "куль- турно-лингвистическая", как ее иногда представляют. Это — лишь по форме (и то не всегда и не во всем) конфликт культур. На деле — это доведенный до апогея ожесточения конфликт двух социальных блоков, конфликт идей, выражающих (а иногда вуалирующих) интересы элиты этих блоков. Каждый из них отстаивает свое политическое будущее, свою политическую модель общества. Но трагизм ситуации — в том, что алжирское общество конца XX в. не может существовать в рамках только одной из предлагаемых ему двух взаимоисключающих моделей, ибо ее реализация приведет к отторжению, маргинализации, ликвидации (по крайней мере, социокультурной и моральной) приверженцев другой модели. Поскольку это

катастрофично, да и вряд ли возможно, необходима интеграция обоих социальных блоков в единое общество.

Мучительные поиски форм и механизмов такой интеграции

— важнейший аспект социально-политического кризиса Алжира последнего десятилетия. На исходе века, как и в его начале, Алжир снова ищет свое лицо, надеясь обрести гражданский мир и политическую стабильность в новом равновесии социокультурных, этносоциальных, экономических и конфессиональных структур. Само возникновение этого равновесия будет еще одним шагом к обновлению политической культуры страны, ее постепенного избавления от негативных традиций политического насилия, конфронтационного мышления и экстремизма любой направленности.

Осознание этого постепенно пробивает себе дорогу. Об этом свидетельствует встреча 12-13 апреля 1997 г. в Мадриде партий алжирской оппозиции, включая ИФС, призвавших "создать условия для диалога в Алжире". В сентябре 1997 г. к "немедленному прекращению кровопролития и подготовке серьезного диалога" призвал освобожденный из тюрьмы лидер ИФС Аббаси Мадани [13]. Конечно, остановить войну гораздо труднее, чем ее начать. Тем не менее, важно то, что все стороны понимают все более острую необходимость примирения и, каждая по-своему, заинтересована в нем.

ПРИМЕЧАНИЯ

Квведению

1.Африка. Энциклопедический справочник. М., 1986, т.1, с.299.

2.История Алжира в новое и новейшее время. М., 1992, с.5; Eveno P. L'Algerie. Р., 1994, р. 100.

3.Шпажников Г.А. Религии стран Африки. М., 1981, с.54.

4.El Moudjahid. Alger. 21.12.1983.

5.Мусульманский мир. М., 1981, с.169.

6.Pecar Z. АШг do nezavisnosti. Beograd. 1967, s. 139.

7.Ruedy J. Land Policy in colonial Algeria. Los Angeles, 1967, p.7.

8.Monlati J. Les Etats barbaresques. P., 1973, p.37.

9.Boyer P. La vie quotidienne a Alger a la veille de l'intervention fran9aise. P., 1963, pp.49, 245.

10.Ageron Ch.-R. Histoire de l'Algerie contemporaine. P., 1974, pp.6,8.

11.Омар А.А. Западноевропейское политико-культурное влияние на развитие стран Магриба в новейшее время и этнокультурный фактор. М., 1994, с.24-25.

12.Julien Ch.-A. Histoire de l'Afrique du Nord. P., 1966, t.II, p.264; Revue d'histoire et de civilisation du Maghreb. Alger. 1974, № 11, p.48.

13.Majallat Et-Tarikh. Alger. 1985, № 20, pp.11,19.

14.Lacoste Y., Nouschi A., Prenant A. L'Algerie: passe et present. P., 1960, pp.219-220.

1.Hanotaux J. et Martineau A. Histoire des colonies fransaises et de l'expansion de la France dans le monde. P., 1930, t.2, p. 107.

2.Луцкий В.Б. Новая история арабских стран. М., 1965, с. 149.

3.Ageron Ch.-R. Histoire de l'Algerie contemporaine, p.9.

4.Эгрето M. Алжирская нация существует. M., 1958, с. 42-43.

5.Ageron Ch.-R. Op.cit., p.10.

6.Жансон К. и Ф. Алжир вне закона. М., 1957, с.36.

7.Ageron Ch.-R. Op.cit., p. 10.

8.Жансон К. и Ф. Указ. соч., с.40-41.

9.Ребаг Z. Alzir do nezavisnosti, s. 140.

10.Journal of African history. Cambridge (USA), 1964, № 2, p.229.

11.Арабские страны. История. M., 1963, с.199.

12.Богданович М.Н. Алжирия в новейшее время. СПб, 1849, с.24.

13.Луцкий В.Б. Указ.соч., с. 152.

14.Куропаткин А.Н. Алжирия. СПб., 1877, с.31.

15.Эгрето М. Указ.соч., с.47.