На пути к архиву Федора Карпова: следы в Чудовом монастыре? Работа выполнена при финансовой поддержке Российского научного фонда, проект РНФ № 20-18-00171.
Буланин Дмитрий Михайлович
Санкт-Петербургский государственный университет, Россия, 199034, Санкт-Петербург
Из того, что было написано Федором Карповым, дипломатом и публицистом, подвизавшимся при великом князе Василии III, сохранилось немногое. Объективная оценка его наследия осложняется тем, что творения Карпова в основном извлекаются из так называемых формулярников, в которых сочинения или части сочинений отдельно взятого писателя утрачивали связь с автором и свободно использовались другими книжниками, входившими в определенный литературный кружок. Чтобы составить представление об эстетической, идеологической и политической позиции писателя, чьи сочинения попали в формулярник, исследователю приходится опираться прежде всего на литературный контекст. Если говорить о Карпове, известно, что прочные узы соединяли его с книжниками Иосифо-Волоколамского монастыря. В настоящей статье выясняется, каково значение Чудова монастыря в творчестве писателя-дипломата и особенно в судьбе его сочинений. Отзвуки трудов Федора Карпова в книжной деятельности кремлевского монастыря прослеживаются на протяжении всего XVI в.: до 1525 г. он состоял в переписке с Максимом Греком, жившим в Чудове, его панегирик Василию III (Похвала Василию III) отразился в Степенной книге, которая была составлена и многократно редактировалась в том же монастыре. Есть основания предполагать, что в книжном собрании Чудова хранились какие-то остатки архива Федора Карпова: они нашли себе место в составленных при монастыре на исходе столетия сборниках сочинений Максима Грека и в единственном полном списке Похвалы Василию III, тоже чудовского происхождения.
Ключевые слова: Федор Карпов, Чудов монастырь, формулярник, панегирик, переписка, архив.
Dmitrii M. Bulanin
St. Petersburg State University,
7-9, Universitetskaya nab., St. Petersburg, 199034, Russia
On the way to Fedor Karpov's archive: Traces in the Chudov monastery? The research is supported by the Russian Science Foundation, project No. 20-18-00171.
Only a small portion of the work written by Fedor Karpov, a diplomat and publicist who worked under the Grand Prince Vasili III, has been preserved. A detailed assessment of his literary activity is additionally complicated by the fact that Karpov's writings were mainly extracted from the so-called formulaire collection. There, the researcher has to rely primarily on the literary context in order to get an idea of the aesthetic, ideological and political position of the writer, whose works were included into the formulaire collection. As far as Karpov is concerned, he was related primarily with the scribes from the Joseph-Volokolamsk monastery. The author of the article tries to demonstrate the significance of the Chudov monastery in the activity of the writer and diplomat, especially in the fate of Karpov's works. It is shown in the article that the replicas of the works by Fedor Karpov in the book writing activity of the Kremlin monastery can be traced throughout the 16th century: up until 1525 Karpov was in regular correspondence with Maxim the Greek who lived in Chudov, his Panegyric to Vasili III was reflected in The Book of Degrees, which has been compiled many times and edited in the same monastery.
Keywords: Fedor Karpov, Chudov monastery, formulaire collection, eulogy, correspondence, archive.
Когда заходит речь о литературном наследии Федора Ивановича Карпова, писателя и публициста XVI в., принято акцентировать внимание на уникальности этого наследия на фоне современной Карпову древнерусской письменности. Уникальными признаются и необыкновенная начитанность «боярина-западника» (так его окрестил В. Ф. Ржига), и широта его интересов, и риторическое мастерство. Спорить с подобными дифирамбами не приходится, тем более что в XVI в. литературные упражнения действительно не были типичным увлечением представителей служилой аристократии. Но у всякого раритета есть неприятное свойство: будучи раритетом, он остается без культурного и литературного контекста, который помогает интерпретировать феномены Средневековья. В случае с Карповым потери могут быть чувствительными, потому что сведения о нем скудны, каждая крупица -- на вес золота [Словарь книжников 1988: 459-461; 2012: 222-223].
Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что отклонения от принятого тогда литературного этикета на самом деле присущи только одному из дошедших до нас творений писателя -- увы, вообще немногочисленных. Это его Послание митрополиту Даниилу. Остальные же его труды менее экстравагантны. В разряд последних автор этих строк в свое время добавил еще несколько, из которых главный -- Похвала великому князю Василию III [Розов 1965; ср. Буланин 1991: 200-209]. Основанием для атрибуции послужили совпадения с чтениями из прежде известных текстов с именем Карпова. Хотя атрибуцию приняли, кажется, все, кто писал потом о нашем герое, сам автор, пожалуй, сформулировал бы теперь свой вывод в менее категоричной форме: Похвалу составил или сам Карпов, или какой-то книжник из его круга. Дело не только в том, что в литературе XVI в. не всегда легко отделить от антуража плоды индивидуального творчества. Важнее, что сочинения нашего родовитого писателя, а чаще их фрагменты, рано стали копироваться в рукописных сборниках, концентрировавших в своем составе послания и другие жанры современных авторов, как в их первозданном виде, так и в виде очищенных от конкретики формуляров. Такие сборники или находящиеся в них блоки статей, широко циркулировавшие тогда в письменности Московского государства, принято называть формулярниками. Их противопоставление письмовникам, больше ориентированным на литературную стилизацию, представляется искусственным, потому что деловая письменность не успела еще пустить глубокие корни в жизни московитов [Словарь книжников 1989: 188-193; 2012: 319].
Единожды попав в формулярники, послания, поучения, панегирики и др. быстро утрачивали связь со своими составителями и становились, полностью или частично перекрывая друг друга, общим достоянием соавторов и единомышленников. Так обстоит дело со сборником игумена Иосифо-Волоколамского монастыря Евфимия Туркова [РНБ, Q. XVII. 50], в котором или в виде цитат внутри посланий Феодосия, архиепископа Новгородского, или в виде фрагментов и набросков отыскивается ряд текстов, находившихся в совместной собственности Феодосия и Федора Карпова [Абеленцева 2003: 131-132]. Сюда относятся, среди прочего, неиспользованные заготовки к будущей Похвале Василию III и безымянные послания, причисленные автором статьи к сочинениям Карпова [Демин 1965: 191; Буланин 1991: 367-369]; (ср. [Голубев 1965: 186-187]). Автор полагает, что в этом случае, как и в случае с Похвалой Василию III, вопрос об имени автора не может быть решен однозначно. Напротив, есть красноречивые указания, с какими центрами книжной культуры взаимодействовал писатель, так что, отказываясь от жесткого распределения текстов по авторам, мы, пожалуй, в чем-то выигрываем. Ведь поместив индивидуума в ту или иную культурную среду, мы получаем право экстраполировать на него специфические свойства этой среды. Дальше уже возможно реконструировать литературные, идеологические и политические пристрастия индивидуума. По поводу литературных склонностей Карпова давно было подмечено, что они роднят его с книгочеями Иосифо-Волоколамского монастыря. С волоколамской традицией связаны его корреспонденты и совладельцы «текстового сырья» (митрополит Даниил, Феодосий Новгородский, возможно Филофей, которому адресовано этикетное послание Карпова и которого с давних пор произвольно отождествляют с иноком Елеазарова монастыря [Словарь книжников 1988: 459-461]); в рукописях волоколамских писцов читаются послания его самого и ему адресованные, даже посмертный вклад Карпова попал в Волоколамский монастырь. Обитель Иосифа Волоцкого при Василии III и в годы регентства служила одним из главных проводников разрабатывавшейся тогда Москвой идеологии «священного царства». Волоколамский след в наследии Карпова, безусловно, что-то объясняет в его наклонностях и творчестве. Через Волоколамский монастырь или напрямую Карпов мог взаимодействовать с авторитетными литераторами Новгорода, представлявшими ту же книжную традицию (архиепископы Феодосий, Макарий). В настоящей статье автор намерен указать на некоторые не столь явные следы, позволяющие задуматься о связи писаний Карпова с еще одним влиятельным книжным центром -- Чудовым монастырем. Для достижения поставленной цели сначала сошлемся на отразившую творчество «боярина-западника» рукопись, возникшую, судя по некоторым намекам, именно в Чудове, затем очертим роль главного кремлевского монастыря в московских культурных предприятиях XVI в. глобального масштаба, чтобы далее поискать, не отозвались ли в этих предприятиях какие-то из интеллектуальных занятий Карпова.
Итак, о рукописи, локализуемой в Чудовом монастыре. Это хорошо известный исследователям кодекс РНБ, F. XVII. 13 [Розов 1965], где содержится список (один из двух имеющихся) упоминавшейся Похвалы Василию III, повести о взятии Царьграда в 1204 и 1453 гг., сочинения и переводы Максима Грека, в том числе не засвидетельствованные иными рукописями и написанные до 1525 г., -- стало быть, когда Максим Грек жил в Чудове. Кодекс представляет собой заключительную часть утраченного, внушительного по объему манускрипта, поскольку сохранившийся на 117 листах фрагмент начинается с 60-й тетради. На отсутствующих 472 листах (рассчитываемых по числу тетрадей-кватернионов), если судить по содержанию статей в уцелевшем отрывке, скорее всего, находилось сочинение исторического содержания -- летопись или хронограф. Условно прикрепить наш отрывок к Чудову монастырю позволяют водяные знаки: первый -- одноручный кувшинчик с литерами «PO», и второй -- с литерами «АА». Такое сочетание находим в Минее общей, изданной Андроником Невежей в 1600 г. [Филигрань 1989: № 20, 60], а набор знаков в этом издании, в свою очередь, тождествен знакам на бумаге в рукописях Чудова монастыря того же времени [Новикова, Сиренов 2004; Сиренов 2004]. Разумеется, бумага с описанной маркировкой могла быть в ходу и в других скрип- ториях. Все же намек на политический и церковный центр Московского государства как наиболее вероятное место изготовления рукописи по данному признаку угадывается. Ближайшая параллель ко второму из знаков отыскалась в деле о приезде в Москву Антонио Поссевино, среди документов столичного производства [Лихачев 1899: № 3999]. В 1582 г. состоялся в Москве диспут Поссевино, в том же году Иван Грозный беседовал «высочайшим богословием» с Исайей Каменчанином (выходцем из Каменца-Подольского), который тесно взаимодействовал с Чудовым. Совпадения едва ли случайные.
Описать, что значил для Московского царства Чудов монастырь, -- одновременно и просто, и сложно. Просто -- ибо Чудов оставался всегда на виду, сложно -- ибо в ретроспективе он с трудом обособляется от окружения. Будучи под незримым покровительством митрополита Алексея, монастырь имел, в дополнение к духовному авторитету, преимущество перед прочими обителями, потому что находился в Кремле -- там, где пересекались горние и дольние интересы царской и святительской власти. Но по той же причине, если не брать в расчет тленных стяжаний Чудова [Хозяйственные книги 1996], редко удается опознать его индивидуальный вклад в общей массе культурных ценностей эпохи. С одной стороны, набор рукописей, числящихся в Чудовском собрании, убеждает, что оно неадекватно отражает активность монастыря как книжного центра: слишком много здешних кодексов разошлось по Руси (а благодаря митрополиту Исидору и за ее пределами), и наоборот, библиотека активно пополнялась книгами инородного происхождения. Таковы следствия общерусской репутации Чудова. С другой стороны, резонно полагать, что из-за счастливого местоположения Чудова его братия, искушенная в книжной мудрости, отметилась во всех кремлевских затеях с религиозной окраской -- даже если об этом молчат источники, -- а следовательно, также и в интересующих нас теперь книжных мероприятиях, нацеленных на создание образа «священного царства» c имперским размахом.
Мероприятия по осмыслению заветного образа следовали друг за другом несколькими сериями, Чудов монастырь не остался в стороне ни от одной. В первой серии выделим фундаментальные памятники, созданные, как считают исследователи, при митрополичьей кафедре и предполагающие работу целой артели из корифеев книжной премудрости: Сводная Кормчая, Никоновская летопись, Митрополичий формулярник [Клосс 1980: 71-95]. Хотя сотрудничество чудовских старцев в создании и последующей судьбе памятников весьма вероятно, никаких наводящих на это подсказок нет. Примечательно, что их оригиналы или ближайшие к оригиналам списки разошлись по разным книжным собраниям. В этом отразился полицентризм воплощаемой московскими верхами идеологической программы: для успешного достижения цели Кремль кооперировался с главными на тот период очагами русской образованности. Помимо Чудова и Волоколамского монастырей, сюда относились Троице-Сергиев, скрипторий при Новгородской владычной кафедре. За отсутствием конкретных ссылок остается только предполагать, что чудовские калугеры были в равной степени причастны к главным из второй серии трудов обобщающего свойства, оказавшихся в центре литературной жизни Москвы на рубеже 1540-1550-х гг. Сюда относится «Стоглав» -- свод стандартов социального поведения, какие признавались обязательными для православных подданных московского царя; совокупность операций, необходимых для упорядочения пантеона русских святых (соборы, тексты, организация культа, его художественное и музыкальное сопровождение); изготовление Успенского и Царского комплектов Великих Миней Четьих -- в той мере, в какой эта работа производилась в Москве. Л.М. Костюхина отождествляет почерки из томов Царского комплекта с почерками в более поздних Чудовских Минеях, вне сомнений составленных в Чудове [Костюхина 1974: 27-28, 30].
Впервые в череде консолидирующих культуру начинаний название Чудова монастыря вкупе с именем митрополита Афанасия (в миру Андрея), постриженника монастыря, сообщает запись на одной из старших рукописей Степенной книги. Совпадение знаменательное, поскольку именно в этом сочинении богоизбранность возвышающегося «священного царства» провозглашалась со всей решительностью (ГИМ, собр. Чудова мон., № 358/56). Афанасия принято считать главным составителем, в крайнем случае ответственным редактором памятника. Строгих доказательств этой атрибуции нет и, по-видимому, не может быть: монументальное историческое полотно создавалось не одним эрудитом, а группой книжников, привлекших к работе обширный круг источников из разных книгохранилищ [Усачев 2009: 198-361]. Ограничивать место действия Чудовым монастырем и датировать книгу 1560-1563 гг. можно лишь условно. Заготовки для будущей Степенной книги, хотя бы Житие княгини Ольги, составлены были задолго до указанных дат, вместе с тем работа над текстом продолжалась и гораздо позже. Среди литературных выступлений XVI в. общерусского масштаба Степенная книга занимает переходное положение к третьей их серии, которую автор статьи относит к последней четверти столетия. Она привлекалась к созданию Лицевого летописного свода, кроме того, специалисты находят, что в его создании участвовали мастера и материалы чудовского происхождения [Усачев 2012]. Палеографы тоже указывают нить, соединяющую Лицевой свод, подготовленный в Александровой слободе, с трудами чудовских книжников: почерки в слободском комплекте Четьих Миней сравнивают с почерками каллиграфов кремлевского монастыря [Костюхина 1999: 22].