Мы стоим на более твердой почве, задаваясь вопросом о следах архива Карпова, когда обращаемся к истории Степенной книги. Ибо, с одной стороны, нами признано, что Карпов если и не написал, то был причастен к написанию Похвалы Василию III, а с другой стороны, текст Похвалы оставил ощутимый след в Степенной книге, в посвященной княжению Василия III 16-й степени [Степенная книга 2008: 315-327]. Как мы помним, по общему мнению историков, окончательную свою форму Степенная книга приняла именно в Чудовской обители [Степенная книга 2007: 6-144]. Учитывая это, попробуем перечитать Похвалу и, использовав косвенные улики, уточнить идейную и политическую позицию нашего героя и его окружения. Помимо исключительной начитанности сочинителя Похвалы, стоит отметить его осведомленность о скрытых от внешних наблюдателей фактах из жизни власть предержащих. Похвала остается единственным источником, сообщающим крестильное имя Ивана Грозного -- Смарагд. Автор ревностно, даже превышая свойственный панегирикам гиперболизм, восхваляет Елену Глинскую. (Еще в 1527 г. Карпов выступал в числе поручителей за ее дядю Михаила Глинского.) В центре орации находятся восторженные тирады по поводу появления на свет долгожданного наследника и его крещения, по-видимому, и сама речь была сочинена, дабы отметить знаменательное событие. Для совершения таинства царский поезд с наследником отправился в Троицкий монастырь, относительно этого благочестивого похода в Похвале сообщаются скупые, но немаловажные факты. Оратор с избыточным усердием -- трижды на протяжении рассказа -- повторяет, что в походе принимал заинтересованное участие брат великого князя Андрей Иванович Старицкий. Можно думать, что по причине именно этого нюанса творение Карпова не получило широкого распространения в письменности. Ибо в 1537 г., на четвертый год после смерти великого князя, правительство его вдовы «поимало» и умертвило Старицкого князя. С той поры выставлять на страницах официальных произведений объявленного мятежником князя в благоприятном для него свете стало не с руки: в Степенной книге, где рассказ о крещении заимствован из Похвалы, имя Старицкого князя вообще опущено, не восстановлено оно и во вторичном по отношению к Степенной книге тексте Лицевого свода. То обстоятельство, что автор Похвалы был весьма пристрастен при выборе называемых имен, подтверждается пропуском в перечне восприемников царственного младенца. Из летописи мы знаем, что их было трое -- Даниил Переяславский, Кассиан Босой и Иов Курцев, но о последнем умолчано в Похвале и в воспроизведшей ее текст Степенной книге. Мотивы умолчания неизвестны. Составители Лицевого свода, имевшие в своем распоряжении оба источника, колебались, какому из них отдать предпочтение, что отразила сохранившаяся в рукописи правка [ПСРЛ 1904: 48, 50, 51].
Расправа со Старицким князем отчасти проясняет политические симпатии и антипатии Федора Карпова. В Повести о поимании князя Андрея сообщается, что высланного Старицким князем в Москву для переговоров Федора Пронского арестовал на подъезде к столице сын Федора Карпова Иван. Самому Федору Ивановичу пришлось в этой истории играть еще менее почетную роль и «блюсти» разлученного с матерью Владимира, малолетнего сына опального. Действия старшего и младшего Карповых во время старицкого мятежа служат маркером, иллюстрирующим последовательную ориентацию «боярина-западника» на стоящих у кормила власти, в данном случае на тех, кто принял бразды правления из рук отошедшего в лучший мир великого князя. Карпов придерживался их линии, как прежде, при жизни Василия III, демонстрировал лояльность верховному сюзерену. Этот вывод подтверждается и Посланием Карпова митрополиту Даниилу, написанным в дружеских тонах, и литературным сотрудничеством с Феодосием Новгородским, которому, со своей стороны, симпатизировал Василий III. Возможно, писатель-дипломат был знаком и с двумя названными им в Похвале восприемниками сына великого князя, которых он тут же обстоятельно характеризует. Оба они, как Даниил, так и Кассиан, были единомышленниками Иосифа Волоцкого, оба постриглись в Пафнутьевом Боровском монастыре, причем первый признается учителем Афанасия, будущего митрополита и ответственного за составление Степенной книги. О значении для концепции этой последней Похвалы Василию III еще будет сказано. Четверых названных представителей духовенства роднило с Федором Карповым апологетическое отношение к великому князю и насаждаемой им идеологии «священного царства» [ср. Смирнова 2016: 233]. Из содержания его Послания Даниилу следует, что публициста занимал вопрос о том, как сочетать служебный долг представителя феодальной знати с исполнением церковных заповедей, предписывающих терпеливо относиться к жизненным напастям. В своей Похвале он переводит ту же проблему на более высокий уровень, определяя баланс сакрального и секулярного в поведении верховного правителя. Опираясь на переводные «княжеские зерцала», он декларирует тезис, на котором всегда зиждилась идея сакральной монархии и который на Западе развился в целую политическую теорию «двух тел короля».
В Поучении константинопольского диакона Агапита, которое цитируется Похвалой, та же идея выражена в афористической форме: «Существом убо телесным равен человеком царь есть, а властию же достоиньства приличен Богу». Взявшее за основу мысли Агапита творение Карпова отвечало запросам эпохи, нашло отклик в Степенной книге и стало неотъемлемой частью концепции «священного царства», разрабатываемой при деятельном участии братии Чудова монастыря в течение всего XVI в. Похвала, будучи незначительным по объему произведением, оказывается важным звеном в символическом уподоблении московских государей византийским василевсам. Закономерно, что старшим по времени и в каком-то смысле главным героем процесса, завершившегося таким уподоблением, выступал великий князь Василий III: именно при нем развернулась первая серия идеологических мероприятий с «имперской» тенденцией. Понятно, почему Похвала настойчиво, наперекор принятому на тот момент узусу, называет великого князя царем [Филюшкин 2010: 298-299], применяя к нему и другие не самые заурядные титулы, хотя бы «рускый белый царь, самодръжець всея Руси» [Трепавлов 2007]. Стоящий во главе «священного царства» монарх и сам должен быть священной персоной, чем объясняется интерес Федора Карпова к истории Сербского царства, насколько он отразился в Житии Саввы Сербского. О значении, какое имел этот памятник для русской историографии с «имперской» претензией и как материал для размышлений о природе царской власти, свидетельствует тот факт, что доставка Жития в Москву в 1517 г. была специально отмечена летописью. О том, что писатель-дипломат не оставил без внимания рассказ о святом из династии Неманичей, до сих пор известно было по описи книг Волоколамского монастыря 1545 г. Там названа книга с пометой, означающей, что Карпова тогда уже не было в живых: «Сава Сербьской, по Федоре по Карпове дали» [Опись 1991: 32]. Между тем книга отыскалась. Она хранится в ГИМ, Епархиальное собр., № 397/619 (на л. 311 указано: «Написать Федора Карпова») [Описание 1991: 396].
Правление великого князя Василия Ивановича как самостоятельный этап в трансформации Московского княжества, ставшего Московским царством, заслуживает комплексной характеристики. Будущему историку предстоит принять во внимание разные символические аспекты процесса, начиная от попыток создать свою модификацию «княжеского зерцала», имитирующую византийские образцы [Буланин 2021], и кончая предсмертным постригом великого князя, тоже бывшим имитацией [Успенский, Успенский 2017: 214]. В перечисленных, как и в других, операциях с отсылкой к авторитетным образцам Василий III выступал первопроходцем, зачинателем традиции, которую сделали таковой его преемники. При этом надлежит, конечно, понимать, что культурные образцы, усваивавшиеся в Москве, не обязательно были подлинно византийскими по генезису и по функции: достаточно было приписать им нужную семантику, позаимствовав сами образцы у других народов с остатками «имперского блеска» [Буланин 2012: 427-763]. В таком ракурсе следует интерпретировать пробудившийся тогда интерес к прошлому Сербского царства, поддерживавшийся в какой-то мере благодаря сношениям с хранителями реликвий Бранковичей, а в какой-то мере благодаря приезжавшим в Москву инокам афонских монастырей. Главным проводником сербского влияния все-таки оставались книги, потому что запрос был на идеологические прецеденты. Сербская «империя» была с определенной точки зрения облегченным вариантом Византийской, и ее модель больше подходила для возвышающейся Москвы. Идея святости царского рода -- субстанции, передающейся от поколения к поколению и реализующейся в непрерывной череде связанных родственными узами правителей, личностей сакральных, -- была более созвучна представлениям о власти последних Рюриковичей, чем политическая философия Византии с ее реликтами языческого Рима. Сакральная природа московского государя, какой ее воображали родитель Ивана Грозного и его подданные, кроилась во многом по сербским лекалам. Именно с их помощью можно объяснить, почему апологеты царской власти первостепенное значение придавали обстоятельствам появления на свет сына Василия III, наследника московского престола. Другим событием, отметившим новый статус владыки «священного царства», стала кончина великого князя, которая, судя по летописной Повести, разыгрывалась как грандиозное представление, pompa funebris.
Роль великого князя Василия Ивановича как изобретателя ритуалов царского поведения стала причиной того, что символические эпизоды в истории его правления находились в фокусе у московских идеологов на протяжении всего столетия. Начальной позицией великого князя в веренице идущих за ним царей объясняются и предпринимавшиеся наследниками его престола усилия, чтобы возвести его в ранг святых. Тенденция в этом направлении наиболее отчетливо прослеживается в материалах иконографии. Великий князь неизменно изображается с нимбом. Речь идет и о надгробной иконе, на которой Василий III в иноческом одеянии c соименным святым (Василием Великим, или Василием Парийским [Литвина, Успенский 2006: 489, прим. 117]) предстоит иконе Богоматери Знамение -- иконографической разновидности Оранты, покровительницы византийских императоров; и о настенных росписях в кремлевских храмах; и об одном из клейм к иконе Тихвинской Богоматери, на котором великий князь представлен вместе с сыном [Гор- матюк 2003]. Стоит напомнить, что Василий III много способствовал почитанию Тихвинской иконы, отождествлявшейся с Лиддской Богоматерью -- патронессой Царьграда. Рождение наследника державный отец связывал со своим молением в Тихвине в 1526 г. о даровании «плода чреву». Памятники живописи, где великого князя сопровождает наследник, объясняют, почему Иван Грозный был обеспокоен тем, допустимо ли изображать на иконах людей, «котории живи суть» [Емченко 2000: 306]. Мы не знаем достоверно, из-за чего канонизацию его отца не довели до конца. На Руси были свои представления о святости, требовались прежде всего чудотворения, а кончина великого князя ознаменовалась только «благоуханием» от его тела. Не исключено, что предсмертный постриг, который в глазах умирающего уподоблял его императору, вместе с тем помешал признанию его святым, потому что противоречил русской традиции. В Повести о смерти Василия III цитируются речи бояр, противившихся постригу: «Князь велики Владимер Киевский умрене в черньцех, не сподобилися праведного покоя? И иные великие князи не в чернь цех преставилися, не с праведными ли обрели покой?» [Библиотека 2000: 42]. Среди противившихся был и князь Андрей Старицкий, но связать эту распрю с будущим старицким мятежом едва ли получится: Иван Юрьевич Шигона, тоже противившийся, оказался в 1537 г. в стане, противном Старицкому князю. Желание умирающего стать иноком энергично поддерживал митрополит Даниил. Если считать Федора Карпова его идейным союзником, Карпов, наверное, встал бы на сторону митрополита. Повесть, хотя и мало походила на жанры агиографии, была включена в Великие Минеи Четьи, готовившиеся в той самой среде книжников, с которой кооперировались митрополит Даниил и Карпов.
Повесть о смерти Василия III следует признать одним из центральных идеологических памятников столетия. Она обозначала переломный момент в отечественной истории -- переход от Московского княжества к Московскому царству, отмеченному благоволением божественного Промысла. Не случайно произведение переделывали вновь и вновь, подгоняя его под меняющийся баланс политических сил. Наиболее прямолинейно прагматика Повести проявилась в самом монументальном и самом тенденциозном из творений эпохи, то есть в Степенной книге. Для нас сейчас важно, что в Степенную книгу произведение вошло, слившись с пространным извлечением из Похвалы Василию III, образовав в совокупности с ним гл. 24; второе извлечение из Похвалы (с незначительно переработанным текстом) занимает основную часть гл. 22. Вклинившаяся между ними короткая гл. 23 «О возмятении казаньских людей...» как бы подводит итог восточной политики великого князя, в которой новых свершений предстояло достигнуть Грозному. Таким образом, главы, завершающие посвященную Василию III 16-ю степень (без носящей все признаки вставки гл. 25, содержащей Житие Даниила Переяславского), образуют вместе с тем смысловое единство.
Факт знаменательный в свете выстроенной недавно текстологической истории Степенной книги. Доказано, что первоначально книгу предполагалось завершить 16-й степенью. Это, конечно, придавало ее композиции отсутствующую в более поздних переработках законченность. Современные исследователи сдвинули назад датировку архетипа: текст в пределах до 16-й степени датируют 1550-ми гг. В исходной композиции Степенной книги смысловой акцент переносится на занимающие нас тексты, посвященные рождению наследника и кончине князя. Символический вес эти тексты набрали, потому что начало и конец литературного произведения по определению выделяются, но дополнительная смысловая нагрузка возникла главным образом из-за того, что в архетипной композиции более прозрачна историческая мысль составителя. Степенной книге надлежало представить предков Ивана Грозного величественными ветвями на мощном стволе династии, подготовивших апофеоз первого царя как потомка Рюрика. Сами подвиги этого царя, которыми ознаменовалось его правление, описывать в рамках такого замысла не было необходимости, зато смысловое ударение тут падало на родителя главного героя, который брал на себя функцию предтечи, подготовившего торжество московской государственности. Сообразно такому замыслу многократно возрастала и идеологическая значимость Похвалы Василию III в объеме фрагментов, попавших в Степенную книгу. Использовавшему Похвалу и Повесть книжнику необходимо было их адаптировать, приведя в соответствие с украшенным стилем всего произведения. С Похвалой проблем не возникло, потому что сам источник был написан по рецептам торжественного рода, из заимствований удалены были только имена собственные. Напротив, Повесть о смерти Василия III пришлось значительно переделать -- сократить и очистить от бытовых подробностей, стилистически нейтрализовать.
В своей первоначальной форме Степенная книга больше, чем в дальнейших переделках, напоминает панегирические агиобиографии сербских царей вообще и серию житий из сборника архиепископа Даниила II в особенности. Черты сходства бросаются в глаза, о них писали уже первые исследователи русского памятника. Правда, в случае со сборником Даниила вопрос о его влиянии на русских книжников осложняется тем, что сербский аналог Степенной книги не вошел в обиход у московских литераторов [Сиренов 2007: 371-376]. Новая датировка Степенной книги в ее архаической форме тоже ставит перед исследователями интересные задачи. Ибо в 1550-е гг. еще активно действовали митрополит Макарий, архиепископ Феодосий -- литературные «попутчики» Федора Карпова и активные сторонники Василия III; в качестве духовника Ивана Грозного находился тогда в Кремле и главный составитель Степенной книги Андрей-Афанасий. Мы не знаем, кому из них пришла в голову мысль слить в заключительном аккорде произведения мажорную (Похвала) и минорную (Повесть) части, одинаково важные для превозношения великого князя. Степенная книга создавалась в Чудове, поэтому мы с большой долей вероятности можем полагать, что необходимый для аккорда текст Похвалы извлекли из книжной «казны» кремлевского монастыря.
Заключительная часть 16-й степени с находящимся там славословием Василию III, составленным по двум источникам, продолжала привлекать внимание до той поры, когда объем Степенной книги нарастили за счет 17-й степени, посвященной правлению царя Ивана. Об этом позволяют судить заимствования из обсуждавшихся гл. 22 и 24 в Лицевом своде, то есть из тех глав, которые сами щедро черпали из Похвалы и Повести. В то время как раздел о рождении и крещении наследника воспроизведен без существенных изменений, повествование о смерти Василия III представляет собой в Лицевом своде искусную компиляцию из летописного источника и Степенной книги [ПСРЛ 1904: 48-53; 1906: 409-419; 1965: 117-127, 217] (ср. [Сиренов 2010: 129-130, 156-164]). Лицевой свод сейчас принято датировать 1570-ми гг. Таким образом, можно констатировать пришедшийся на последние десятилетия XVI в. новый подъем интереса к правлению Василия III как приуготовительному относительно царствования его знаменитого сына. Интерес этот поддерживался в той столичной среде, которая обеспечила учреждение Московского патриаршества и которая группировалась вокруг Чудова монастыря. Чуть позднее, в пору династического кризиса, а пожалуй, и в его преддверии, образ Василия III стал опять актуальным в связи с обстоятельствами появления на свет его наследника. В верхах общества заметен раскол, проецирующийся на недавнее прошлое, так что одни -- поклонники Грозного -- берут на вооружение Похвалу Василию III, исполненную восторга по поводу его рождения, другие, проклинающие тирана, ставят под сомнение легитимность царя, доказывая неканоничность брака, в котором он был рожден. С этими последними есть основания связывать Выпись о втором браке Василия III, сочинитель которой, отрицая законность брака с Еленой