Нарративный потенциал июньского номера журнала А.П. Сумарокова «Трудолюбивая пчела» (1759)
Растягаев Андрей Викторович
Сложеникина Юлия Владимировна
Большая часть исследователей творчества А. П. Сумарокова-журналиста рассматривают писателя как сатирика. Авторы статьи предлагают иную точку зрения на проблему творческого наследия писателя. На основе анализа нарративного потенциала июньского номера «Трудолюбивой пчелы» можно взглянуть на общественную деятельность Су- марокова-издателя как на особую коммуникативную стратегию. Июньская помесячная книжка журнала соблюла тонкий баланс интимного и публичного, заданный первыми пятью номерами. Журнал претендовал на формирование публичной сферы, предложив концепцию личной и социальной идентичности. Издание Сумарокова стало совершенно новым институтом с собственной аудиторией, наряду с литературными и научными обществами, светскими салонами, публичными театрами и масонскими ложами. Статья содержит исторический комментарий и интерпретацию историко-литературного и личного контекстов июня 1759 г. Цель статьи -- исследовать журнальный метатекст июньского номера «Трудолюбивой пчелы», проблематику и поэтику опубликованных в нем текстов. В статье задействована совокупность методов и подходов. Прежде всего это методы литературоведения: историко-типологический, культурно-исторический, биографический и сравнительно-исторический. Исследование показало, что сумаро- ковский метатекстовый нарратив реализовал новую для русской литературы модель циклизации. Различные по тематике, сюжету и жанру произведения превращались в читательском восприятии в универсальное иерархически построенное смысловое пространство. На низшем, обыденном уровне читатель мог оставаться профаном, а на высшем -- превращаться в герметического мудреца. Полученные научные результаты позволяют сделать вывод: журнал «Трудолюбивая пчела» Сумарокова послужил импульсом для создания большинства ежемесячных изданий не только российского, но и европейского XVIII в. В статье подчеркивается важность опыта Сумарокова как издателя и редактора для оценки его творчества в целом.
Ключевые слова: А. П. Сумароков, «Трудолюбивая пчела», нарратив, метатекст, циклизация.
Andrei V. Rastiagaev
Iuliia V. Slozhenikina
Narrative potential of the June issue of A. Sumarokov's journal “Hardworking Bee” (1759)
Most of the studies of Sumarokov's work as a journalist regard the writer as a satirist. In contrast, this article suggests a different perspective on the problem of Sumarokov's literary legacy. Based on the analysis of the narrative potential of the June issue of “Hardworking Bee”, the study proposes to look at the public activity of Sumarokov the publisher as a special communicative strategy. The journal began to claim the formation of a public sphere, offering its conception of personal and social identity. Sumarokov's journal became an entirely new institution with its audience, along with literary and scientific societies, secular salons, public theatres, and Masonic lodges. The article contains historical commentary and interpretation of the historical-literary and personal contexts of June 1759. The aim of the article is to study the journal metatext of the June issue of “Hardworking Bee”, to examine the problematics and poetics of the texts published in it. The article uses methods of literary studies: historical-typological, cultural-historical, biographical and comparative-historical. The study demonstrates that Sumarokov's metatextual narrative realized a new model of cyclization for Russian literature. At the lowest, ordinary level, the reader could remain a profane, and at the highest level the reader the reader is turned into a hermetic wise man. We can conclude that Sumarokov's journal “Hardworking Bee” stimulated the creation of most monthly editions not only in the Russian 18th century. The article emphasizes the importance of Sumarokov's experience as a publisher and editor for the evaluation of his creativity in general.
Keywords: А. Sumarokov, “Hardworking Bee”, narrative, metatext, cyclization.
Репертуар большинства книжек журнала Сумарокова -- пестрая смесь текстов различной жанровой природы. Содержание июньского номера «Трудолюбивой пчелы» [ТП] (далее -- ТП) не является исключением. Под одну обложку вновь попадают проза и поэзия, оригинальные произведения и переводы. В отличие от предшествующего, майского номера, где солировал издатель Сумароков, авторами публикаций являются Григорий Козицкий, Василий Тредиаковский, Иван Дмитревский и Александр Аблесимов.
Июньская книжка состоит из девяти разделов, только семь из них озаглавлены: I. «Молитвы и псалом» (ТП. С. 323-325); IV. «Притчи» (ТП. С. 360-369); V. «Письма» (ТП. С. 363-369); VI. «Епиграммы» (ТП. С. 369-371); VII. «Письма» (ТП. С. 371-375); VIII. «Елегии» (ТП. С. 376-381); IX. «Ода, идиллия и справка» (ТП. С. 381-384). Под разделами II и III опубликованы перевод Козицкого с греческого «Лукиана Торг жизней» (ТП. С. 326-353) и оригинальная статья Тредиаковского «О мозаике» (ТП. С. 353-360). Некоторым произведениям данного номера ТП частично посвящены аналитические обзоры В. Г. Березиной [Березина 1960: 23-24], Т. Е. Абрамзон [Абрамзон 2015: 132-140] и М. Левитта [Левитт 2018: 76].
С точки зрения Березиной, журнал Сумарокова -- первое ежемесячное издание, открывшее «сатирическое направление в русской журналистике» [Березина 1960: 6]. Поэтому в статье исследуются только тексты Сумарокова, отнесенные историком журналистики к сатире, а именно: «три притчи, десять эпиграмм и сатирическое стихотворение “Справка” (“Запрос”)» [Березина 1960: 22]. сумароков издатель пчела
В монографии «Александр Сумароков. История страстей», вышедшей в 2015 г., Абрамзон предлагает оригинальный взгляд на все творчество выдающегося поэта, драматурга и общественного деятеля второй половины XVIII в. ТП посвящено не так много страниц: дается интерпретация названия; исследуется направление, получившее продолжение в журналах Н. И. Новикова «Трутень» и В. Г. Рубана «Трудолюбивый муравей»; содержание мартовского номера соотносится с биографией издателя, отмечается дневниковое начало в концепции журнала [Абрамзон 2015: 106, 124, 131, 141]. Из всего журнального пространства июньский номер выделен в качестве примера без особого объяснения причин. Абрамзон, использовав биографический метод, сделала попытку «увидеть за разнородными содержанием и жанровым составом девяти разделов этого номера самого Сумарокова, его личность, его интересы» [Абрамзон 2015: 132].
Современный американский славист М. Левитт попытался уточнить само понятие «сатирической журналистики» применительно к ТП и справедливо поставил его в зависимость от идейного содержания, связанного с религиозно-философскими взглядами Сумарокова [Левитт 2018: 73-74]. Жанр беглого тематического обзора композиции журнала не позволил историку литературы остановиться подробно на каком бы то ни было номере ТП. В статье Левитта июньская книжка упоминается один раз применительно к публикации Тредиаковского «О мозаике» и имплицитно при обращении к переводу Козицкого сатирического произведения Лукиана «Торг жизней» [Левитт 2018: 76]. Данному исследованию свойствен современный западный прагматичный подход, когда важен именно контент журнала, сами публикации. В каком номере вышла та или иная статья, да и в каком журнале -- по большому счету эта частность принципиального значения для ученого не имеет.
Вместе с тем другой американский литературовед Р. Вроон, исследовав первые десять сумароковских элегий, опубликованных в ТП, заметил, что уже в 1759 г. издатель журнала делал «попытки установления межтекстовых связей», его элегические циклы в пределах отдельных номеров «демонстрируют нарративный потенциал» и представляют собой единый сквозной метасюжет [Вроон 2009: 438-441]. В отношении опубликованных в ТП элегий других стихотворцев Вроон категоричен: «Какие-либо сюжетно-композиционные связи между текстами разных авторов здесь отсутствуют» [Вроон 2009: 441]. Заметим, что неочевидность синтагматических связей между публикациями одного номера еще не означает, что метатекстовый потенциал не может быть реализован на парадигматическом уровне -- в синхронных и диахронных историко-литературном или биографическом контекстах.
Начинает номер раздел I. «Молитвы и псалом». Он включает в себя две молитвы: «Боже неба и земли, жалобу мою внемли...» (ТП. С. 323-324) и «К тебе, о Боже мой! Я ныне вопию.» (ТП. С. 324-325) и «Псалом CXLI» (ТП. С. 325).
Л. Ф. Луцевич, исследовав духовные стихотворения Сумарокова, пришла к выводу, что востребованность молитвенного жанра в творчестве поэта обусловлена жанровой доминантой. Молитва во все времена была самой распространенной формой богообщения. В ней «настоящее соотносится с вечным, через быт познается бытие» [Луцевич 2002: 361]. Разыскания Т. И. Афанасьевой о первых русскоязычных переводах молитв внесли ясность в вопросы, связанные с авторством, принципами отбора текстов и др. Так, «переводчик не просто переводит текст Евхоло- гия, но и приспосабливает его службы и молитвы для русских нужд и обычаев. устраняет из перевода большинство константинопольских реалий и топонимов.» [Афанасьева 2016: 115]. Нужды Москвы позволили русскому переводчику рубежа XIV-XV вв. проявить некоторую самостоятельность и отойти от канонического текста. При этом авторское вмешательство переводчика сохраняло жанровую доминанту молитвы.
Молитва Сумарокова «Боже неба и земли, жалобу мою внемли.» относится к самому распространенному типу просительной молитвы:
Боже неба и земли,
Жалобу мою внемли,
И спаси меня своей сильною рукою! (ТП. С. 323).
Традиционное для богословской молитвы обращение к Богу имплицитно подразумевает уверенность просящего в том, что его жалоба будет услышана. В авторской молитве Сумарокова данный мотив отсутствует, поскольку адресант не видит возможного прекращения гонений со стороны злобных и алчных врагов. Молящийся описывает бесконечные страдания, которые не дают его душе покоя:
Я гоним без оборон,
День и ночь от всех сторон;
И душе моей уж нет ни отколь покою (ТП. С. 323).
Авторская молитва Сумарокова сохраняет религиозную топику, но при этом развитие стихотворного сюжета обусловлено лирическим «я» молящегося. Его погруженность в состояние безысходности позволяет говорить о контаминации жанра молитвы и элегии. Сначала лирический субъект Сумарокова уподобляет себя узнику:
Стражду мучуся стеня;
Все случаи на меня,
В жаркой ярости своей устремлены злобно.
Как в оковах человек,
Горько проживая век,
Мучится по всякой час, мучусь я подобно (ТП. С. 323).
Затем -- кормчему, чье судно терпит бедствие в открытом море:
Во всегдашних я бедах:
Тако кормщик на водах,
Страждет, как уже в корабль грозны волны плещут (ТП. С. 324).
Спасение в реальном житейском шторме невозможно: мрак усугубляется штормом, а свет молний лишь приближает неминуемую гибель. И нет никакого маяка, способного указать спасительный путь к обетованному берегу:
И когда в полудни зрак,
Видит лишь единый мрак,
И един от молний свет, кои в мраке блещут (ТП. С. 324).
Молитва Сумарокова задает нарративный потенциал всему июньскому номеру. Метафоры узника, закованного в кандалы и осужденного на пожизненный срок, кормчего корабля, терпящего бедствие в океане, вполне передают степень безысходности автора и издателя ТП. Поэтому, по мысли Луцевич, его молитва «не ведет ни к духовному просветлению, ни к слезному умилению, характерным для жанрового канона» [Луцевич 2002: 364].
Вторая сумароковская молитва «К тебе, о Боже мой! Я ныне вопию...» также относится к просительному типу. Лирический герой, оставленный покровителем, обращается к Богу с просьбой о помощи:
К тебе, о Боже мой! Я ныне вопию,
И возвращаю днесь тебе печаль мою:
К тебе я помощи лишенный прибегаю,
И только на тебя надежду полагаю (ТП. С. 324).
В отличие от первой молитвы, где доминировало пространство лирического субъекта, погруженного в перипетии мира земного, здесь в равной степени изображен и мир горний:
Проникни небеса повсеминутный стон!
Взлетите жалобы перед небесный трон.
Создатель мой! К тебе взвожу и взор и руки:
Возри и умягчи мои несносны муки! (ТП. С. 324).
В продолжение лирического сюжета о претерпеваемых страданиях в текст молитвы проникает психологическая мотивировка обращения к Богу как к высшей инстанции:
Грущу и день и ночь, вздыхаю завсегда,
Спокойствия в себе не вижу никогда.
Вздыханием моим мучение исчисли! (ТП. С. 324).
Заявленная в первой молитве тема недостижимого покоя как торжества бытийной гармонии получает свое развитие в тексте второй молитвы в виде утраты лирическим героем спокойствия в мире обыденном.
Сближает оба текста водная метафора, общая для сумароковских молитв и типичная для религиозной топики:
Как током вод волна играет за волной,
И скорбь за скорбию играет тако мной (ТП. С. 324).
В данном случае религиозная символика водной метафоры, в полном объеме реализованная в тексте первой молитвы, упрощается обычным сравнением треволнений лирического героя с естественным чередованием морских приливов и отливов. Неслучайно В. А. Котельников считает, что стихи Сумарокова нельзя отнести к молитвенной лирике: творческие усилия сосредоточены на версификации словесного ряда и не создают новой религиозно-языковой реальности. Литературность преобладает над церковностью, одическая декламация заглушает интимное говорение к Богу [Котельников 1995: 22].
Лирическую религиозно-философскую тональность июньского номера продолжает переложение 141-го псалма. Сумароков обращался к переложению псалмов практически в течение всего творчества. Выделяются несколько периодов особого интереса писателя к данному жанру: 1743 г. -- известное в истории и теории литературы соперничество трех русских стихотворцев в переложении 143-го псалма; середина -- конец 1750-х гг.; конец 1760-х -- начало 1770-х гг. [Луцевич 2002: 326].
В 1750-е гг. Сумароков особенно интересовался ветхозаветными текстами. В 1755 г. он опубликовал в «Ежемесячных сочинениях» переложения пяти псалмов (37, 106, 36, 51, 1), в 1756 г. -- одного (70) и в ТП -- пять переложений (новые -- 141, 47, 150 и переработанные 51 и 143). Г. В. Вернадский однозначно увязывал появление переложений псалмов в академическом журнале с масонством Сумарокова, находя в них ...один и тот же взгляд на жизнь... она есть только тлен и суета; в смертном теле есть, однако, вечная душа, которую надо укреплять и воспитывать принципами неуклонной морали. Этою мыслью проникнуты и духовные оды (частью переложения псалмов), и нравоучительные басни. Весь строй таких мыслей, несомненно, близок философии рационалистического масонства [Вернадский 1999: 107-108].
Принадлежность к ордену вольных каменщиков, по мнению П. Н. Беркова, обусловила появление мотивов «страха смерти» и «бренности человеческой жизни» [Берков 1957: 35]. О связи православия и масонства Ю. В. Стенник писал:
...размышления о ничтожестве благ, которые несет человеку материальная жизнь, не могли не вести к поиску путей преодоления смерти, к идее бессмертия души. И здесь стоицизм масонства невольно смыкался с опорой на догматику Священного Писания, открывая братьям путь к религии [Стенник 1995: 81].