Исследуя публикации первых пяти переложений псалмов в академическом журнале 1755 г., Луцевич пришла к выводу, что последовательность опубликованных текстов нарушает одновременно и канонический порядок, и хронологию работы Сумарокова над ветхозаветными текстами. Расположение специально продумывалось. Ученый видит нарративный потенциал такой выборки и публикации текстов:
основываясь на образах Псалтыри, поэт не просто использует их, но и едва видимой нитью связывает воедино, идя своим путем к такой интересной форме литературной композиции, как циклизация [Луцевич 2002: 327-338].
Хвалебный 141-й псалом в переложении Сумарокова начинается так:
Жаром я святым пылаю,
Глас мой к небу возсылаю:
Милосердному Владыке возвещу печаль мою,
И пред Господом молитвы сокрушенно пролию (ТП. С. 325).
Как и другие переложения, по определению Г. А. Гуковского, псалмы Сумарокова -- это «лирические песни о человеке, изнемогающем под бременем жизни и ненавидящем порок» [Гуковский 1939: 168]. Псалтирь была в Древней Руси «эталоном книги» с XVI в., а ее переводчик Максим Грек -- непререкаемым авторитетом [Буланин 2021: 321]. Однако в середине XVIII в. Сумароков отвергает церковнославянский перевод по причине его якобы испорченности и неточности и делает акцент на религиозно-философском содержании древних текстов. По наблюдению В. М. Живова, свободное обращение с текстами дало возможность вариативного использования «всего репертуара русских поэтических средств, в том числе метрических и строфических» [Живов 2002: 545]. Издателю ТП удалось создать самостоятельный герметически замкнутый художественный мир в пределах 12 номеров ТП. Предложив свою трактовку категории возвышенного -- «простоту естества», Сумароков преодолел предложенную Ломоносовым автономию «литературного языка, не совпадающего с общеупотребительным» [Виролайнен 2019: 24].
Амбивалентное осмысление Псалтыри в новое время (как поэзии древних и как поэзии христианской) сказалось и на композиционных решениях издателя, дало возможность Сумарокову поместить под одну обложку помесячной книжки журнала самые разные тексты. Нет ничего удивительного, что после молитв и псалма следует перевод диалога Лукиана Самосатского «Торг жизней». Греческий автор иронизирует над философией и внешностью античных мыслителей, которых выставляет на продажу Дий (Зевс). Однако Козицкий и Сумароков отсылали читателей к конкретным современным им персонам. Угрюмость, агрессивность, внешняя непривлекательность, пьянство -- далеко не полный набор отрицательных характеристик античных философов вполне мог быть перенесен и на одного человека -- главного оппонента Сумарокова. Например, в сатирическом изображении Диогена читатель ТП мог легко угадать особенности бытового поведения Ломоносова:
Не надобно будет тебе ни учения, ни красноречия, ни других врак. Ета самая кратчайшая дорога ко славе. Хотя ты будешь простак или кожевник, или солильщик, или плотник, или пеняжник, однакото тебе не будет препятствовать, чтобы ты не был достойным удивления, есть ли только безстыден будешь и смел и хорошо научишься браниться (ТП. С. 335).
Статья Тредиаковского «О мозаике», которая идет после лукиановой сатиры, реализует весь нарративный потенциал предшествующего текста. И современники, и сам адресат точно угадали, о чем и о ком идет речь в, казалось бы, искусствоведческой статье первого российского профессора. Неизвестно, насколько намеренно автор развенчивал образ Ломоносова-мозаичника, но сам факт публикации Тредиаковского в журнале Сумарокова свидетельствовал о примирении бывших соперников за российский Парнас и о солидарной борьбе против общего теперь врага.
П. Н. Берков в монографии «Ломоносов и литературная полемика его времени (1750-1765)» воссоздал историко-литературный контекст публикации статьи «О мозаике» [Берков 1936: 243-250]. Тем не менее остановимся на основных моментах литературной борьбы, связанной с мозаикой и стеклом.
В статье Тредиаковского восстанавливается этимология самого термина «мозаика» и дается история данного вида искусства. В настоящее время никто не сомневается в ценности античной мозаики. Ей посвящены выставки в Эрмитаже, само древнее искусство продолжает изучаться [Ларионов, Фролов 2015]. Автор публикации затронул очень чувствительную тему для Ломоносова. Помимо собственно мозаики, в статье упоминается стекло. Первый раз говорится об обыденном его использовании: «Стекло вам по премногу ведомо: все, почитай, наши питейные сосуды из него, и множество других орудий и вещиц» (ТП. С. 357). Второй -- о его бесполезности для современной мозаики: мастера своего дела, «презревши стекло и финифть, как вещи и дешевые для предивных работ, промышляемых ими, начали... примешивать к самому лучшему мрамору дорогие камни» (ТП. С. 358).
Завершает Тредиаковский статью жестким вердиктом. По его мнению, живопись по своим возможностям безоговорочно превосходит мозаику: невозможно «подражать совершенно камешками и стеклышками всем красотам и приятностям, изображаемым от искусныя кисточки на картине из масла.» (ТП. С. 358). Более того, мозаики стеклянные и финифтяные «более уже нигде не употребляются ныне для своея безважности» (ТП. С. 358). И в завершение статьи Тредиаковский указывает на преимущество «живописи, производимой малеванием», перед «Мозаичной живописью» (ТП. С. 359). Несмотря на то что имя Ломоносова в статье не упоминается, для современников слово «мозаика» было метонимически связано именно с автором статьи «О пользе стекла» и трагедии «Тамира и Селим».
В начале 1750-х гг. Ломоносов, ставя химические опыты, увлекся выделкой крашеного стекла и преуспел в этом ремесле. Ему удавались практически любые оттенки всех цветов. Заинтересовавшись мозаикой, в 1752 г. он создал картину из окрашенного в подражание работе итальянского художника стекла. Расширив свое предприятие, Ломоносов приступил к реализации большого проекта -- серии «мозаичных картин для украшения огромного монумента Петру I, предположенного к сооружению» [Гуковский 1939: 93]. Однако была закончена только одна мозаика -- «Полтавская баталия» (1764), вторая картина -- «Взятие Азова» -- была только начата. Ломоносов умер, не реализовав своего замысла, а стекольный завод, построенный в деревне Усть-Рудицы, оказался убыточным предприятием.
В 1752 г. Ломоносов, продвигая идею промышленного производства стекла, написал и опубликовал «Письмо о пользе стекла», адресовав его фавориту императрицы Елизаветы Петровны И. И. Шувалову. В 1753 г. покровитель Ломоносова добился, чтобы художник-мозаичник «получил на устройство завода большое поместье с 211 “душами” крестьян» [Гуковский 1939: 93].
Именно в 1753 г. произошла первая неприятная для Ломоносова история с мозаикой. И. П. Елагин написал пародийную афишу на его трагедию «Тамира и Селим», в которой были такие строки:
Актриса, изображающая Тамиру, будет убрана драгоценным бисером и мусиею. В сей бисер и в сию мусию чрез химию превращены Пиндаровы лирические стихи собственными руками сего великого стихотворца [Ломоносов 1891: 435].
Мозаика и «Гимн бороде» упоминаются в пародии таинственного Христофора Зубницкого 1757 г. «Переодетая борода, или Гимн пьяной голове», присланной Ломоносову и известной по спискам:
Не напрасно он дерзает;
Пользу в том свою считает,
Чтоб обманом век прожить.
Общество чтоб обольстить Либо мозаиком ложным,
Или бисером подложным,
Иль сребро сыскав в дерме,
Хоть к ущербу всей казне [Ломоносов 1959: 1079].
Несмотря на все перипетии борьбы Ломоносова за стекло, завод был построен, производство налажено, крепостные работали, станки не простаивали. Почему статья Тредиаковского в июне 1759 г. вызвала бурный гнев антагониста Сумарокова? В письме к И. И. Шувалову уже 8 июля 1759 г., сразу по прочтении свежего номера ТП, Ломоносов пишет:
В «Трудолюбивой» так называемой «Пчеле» напечатано о мозаике весьма презрительно. Сочинитель того Тр[едиаковский] совокупил свое грубое незнание с подлою злостию, чтобы моему рачению сделать помешательство. Здесь видеть можно целый комплот. Тр[едиаковский] сочинил, Сумароков принял в «Пчелу», Т[ауберт] дал напечатать без моего уведомления в той команде, где я присутствую. По сим обстоятельствам ясно видеть Ваше высокопревосходительство можете, сколько сии люди дают мне покою, не престая повреждать мою честь и благополучие при всяком случае! Умилосердитесь надо мною, милостивый государь, свободите меня от таких нападков, которые, меня огорчая, не дают мне простираться далее в полезных и славных моих отечеству упражнениях. Никакого не желаю мщения, но токмо всеуниженно прошу оправдан быть перед светом высочайшею конфирмациею докладу от Правительствующего Сената о украшении Петропавловской церкви, чего целый год ожидая, претерпеваю сверх моего разорения посмеяние и ругательство. Ваше сильное ходатайство может меня от всего скоро избавить и уверить меня о непременной милости, которую за особливое счастие и честь в жизни моей почитаю [Ломоносов 1957: 534].
По всей видимости, судьба ТП и была предрешена данным письмом. Ускорила конец журнала и эпиграмма Ломоносова «Злобное примирение господина Сумарокова с господином Тредиаковским», написанная следом:
С Сотином -- что за вздор? -- Аколаст примирился!
Конечно, третий член к ним, леший, прилепился,
Дабы три фурии, втеснившись на Парнас,
Закрыли криком муз российских чистый глас.
Коль много раз театр казал насмех Сотина,
И у Аколаста он слыл всегда скотина.
Аколаст, злобствуя, всем уши раскричал,
Картавил, шепелял, качался и мигал,
Сотиновых стихов рассказывая скверность,
А ныне объявил любовь ему и верность,
Дабы Пробиновых хвалу унизить од,
Которы вознося российский чтит народ.
Чего не можешь ты начать, о зависть злая,
Но истина стоит недвижима святая.
Коль зол, коль лжив, коль подл Аколаст и Сотин,
Того не знает лишь их гордый нрав один.
Аколаст написал: «Сотин лишь врать способен», --
А ныне доказал, что сам ему подобен.
Кто быть желает нем и слушать наглых врак,
Меж самохвалами с умом прослыть дурак,
Сдружись с сей парочкой: кто хочет с ними знаться,
Тот думай, каково в крапиву испражняться [Ломоносов 1959: 659-660].
А. А. Костин высказал мнение о том, что «следует очень внимательно относиться к вопросу о возможном цензурном влиянии Ломоносова на издание “Трудолюбивой пчелы”» [Костин 2013: 112]. Исследователь пришел к выводу, что «верификация обвинений, выдвигавшихся Сумароковым в адрес Ломоносова и Академии наук в конце 1750-х гг., показывает, что вряд ли стоит доверять им в полной мере» [Костин 2013: 113]. А вот искренность Ломоносова в письме к Шувалову от 19 января 1761 г. сомнений у исследователя не вызывает: «Зла ему не желаю. Мстить за обиды и не думаю. И только у Господа прошу, чтобы мне с ним не знаться» (цит. по: [Костин 2013: 113]).
В начале 1761 г. вопрос с ТП был давно уже закрыт и стал достоянием истории. Сумароков чувствовал себя проигравшим:
...ощущение утекающего сквозь пальцы драгоценного времени, наложенное на принципиальную невозможность писать ни для театра, ни для литературы, вкупе с крайней бедностью и бытовой неустроенностью -- казалось бы, совершенно не оставляли своенравному поэту, последовательно загнавшему себя и в метафизический, и во вполне реальный финансово-бытовой тупик, решительно никакого пространства для маневра [Kutuzov 2013: 147].
Ссора с Ломоносовым в присутствии Шувалова и других знатных господ -- для Сумарокова знак отчаяния. Для Ломоносова -- торжество победителя над поверженным и униженным соперником. Поэтому его письмо -- смакование этого чувства превосходства под маской великодушия.
Процитированное письмо было впервые опубликовано в 1826 г. в журнале «Урания» [Урания: 39-40]. А. С. Пушкин в искренность Ломоносова не поверил, презрительные оценки Сумарокова и его деятельности отметил и перенес в «Путешествие из Москвы в Петербург»:
В Ломоносове нет ни чувства, ни воображения. Оды его, писанные по образцу тогдашних немецких стихотворцев, давно уже забытых в самой Германии, утомительны и надуты. Его влияние на словесность было вредное и до сих пор в ней отзывается. Высокопарность, изысканность, отвращение от простоты и точности, отсутствие всякой народности и оригинальности... вот следы, оставленные Ломоносовым. <...> С каким презрением говорит он о Сумарокове, страстном к своему искусству, об этом человеке, который ни о чем, кроме как о бедном своем рифмичестве, не думает! [Пушкин 1978: 191].
Динамика литературной войны Сумарокова и Ломоносова в июне -- июле 1759 г. и в начале 1761 г. совершенно различна. Публикация статьи «О мозаике» была сильным ударом не только по репутации Ломоносова, но и по его коммерческим планам. Пристрастное отношение Ломоносова к ТП, помимо прямых доказательств запрета на публикацию «Вздорных од» в сумароковском журнале, может быть косвенно подтверждено перекличкой «конца Первой вздорной оды “И укра- си храм музы пышно мусией, бисером и златом” со статьей журнала “О мозаике”, в которой Тредиаковский, выступая в союзе с Сумароковым, осмеивал увлечение Ломоносова мозаичным искусством» [Алексеева 2008: 5-6].
Серман, комментируя историю с гневными письмами Ломоносова Шувалову и М. И. Воронцову с жалобами на статью Тредиаковского «О мозаике», отмечал:
Воронцов ошибся, когда уверял Ломоносова, что высказанная в «Трудолюбивой пчеле» оценка мозаичного искусства (мусии) «просвещенными людьми» не разделяется. Тредиаковский буквально воспроизвел отрицательную оценку мозаики очень известного теоретика искусства первой половины 18 века аббата Дюбоса в его книге «Критические размышления о поэзии и живописи» [Серман 1996: 412].
Исследователь предположил, что, может быть, «Ломоносов знал, на кого ссылается Тредиаковский, и потому еще так разгневался?» [Серман 1996: 412].
Одно не вызывает сомнений: с самого начала издания ТП Ломоносов пристально следил за выходом каждого номера журнала. Об этом знал Сумароков, поэтому скрытая полемика с оппонентом превращала каждый номер журнала в метатекст. Только степень посвященности читателя в перипетии литературной войны, переросшей в личную неприязнь, позволяла реализовать нарративный потенциал публикаций в понятный современникам метасюжет.